Прошагавший через годы Отечественной войны танкист становится штрафником — человеком, кем не могут быть, но тем не менее оказывается. Его история сквозит легендами и смертельными баталиями, а душа несчастного прикована к безымянным местам, где жизнь узрела все формы: от тяжелых ранений до долгих месяцев в госпитале....
Два наших легких танка горели, один, накренившись, дымил. Немцы вели сильный огонь из танковых пушек, к ним прибавились минометы. Выполняя команду, мы пятились, стараясь не подставлять борта, огрызаясь частыми выстрелами. Горел немецкий Т-3 и чешский Т-38, который был подбит первым.
Потери нашей роты в коротком бою оказались немалыми. Сгорели два танка, третий мы пытались вытащить, но он загорелся от очередного попадания. Погиб целиком один экипаж, еще несколько человек были убиты и ранены. «Тридцатьчетверка» получила серьезные повреждения.
"То есть наша мощная «тридцатьчетверка» могла вести огонь на довольно узком участке. В принципе, это не было такой уж смертельной бедой.
Серьезно пострадала трансмиссия старого Т-26 нашего взвода. Сыграли роль резкие повороты и быстрая атака на скоростях во время, в общем-то, короткого боя.
— Чего крычите, товарищ лейтенант? — Когда волновался, акценту Ивана звучал особенно заметно. — Не знали, что трансмиссия у нас ни к черту? И нечего крычать.
— Сколько еще может пройти танк? — успокаиваясь, спросил Князьков.
— Нисколько. Сядайте за рычаги и послушайте, как железяки скрежетают. Как в ржавой молотилке.
— Ну, километр проедешь?
— Може, и проеду. А потом посреди поля намертво встану.
— И что делать будем?
— Надо снимать крышку, — стал объяснять Войтик, — разбирать, смотреть, ремонтировать.
— Сколько потребуется времени? — нетерпеливо спросил Князьков.
— Может, тры часа, а может, увесь день.
Вытирая руки промасленной тряпкой, подошел ротный Тихомиров. Сказал, что крышку трансмиссии надо снять и глянуть. Подкрутить, где шестеренки ослабли. Но не больше.
