Пронзительная история советских и немецких штрафников, чьи судьбы переплетаются в горниле войны. Осень 1942 года, Сталинград. На фронте, где решается исход войны, люди, отверженные своими армиями, ищут искупление и шанс на спасение среди смертельной опасности и моральных испытаний.
— Мне еще солдатика надо перевязать…
Что-то воркующее, успокаивающее и одновременно будоражащее проступает в этом голосе. Голосе опытной самки… Произнеся это, она поворачивается к Аникину и касается колена его здоровой ноги. Делает это нежно, слегка-слегка… Кармелюк медлит идти. Он молча смотрит на них и вдруг произносит:
— Вишь, Аникин… а я-то шлепнуть тебя хотел. За командира… когда тащили его, безголового…
Что-то недоброе, металлическое звякает в его словах.
— Повезло тебе, Аникин… Искупил кровью!"
"Он как-то криво усмехается и, резко развернувшись, уходит решительным шагом.
Зиночка даже не оборачивается вслед старшине. Все ее внимание обращено на раненого.
— Рядовой Аникин. Перевязку проспите… — все воркует она. Ее серо-зеленые, лучистые глаза смотрят на него с улыбкой и каким-то нескрываемым, чисто женским любопытством. От этого пристального взгляда Андрей смущается. Ему кажется, будто она только что подсмотрела все его мысли.
— Как нога, солдатик?… — неожиданно участливо спрашивает она. Это неподдельное сострадание, звучащее в голосе санинструктора Зиночки, почему-то смущает Андрея еще больше.
— Терпимо… — сконфуженно бормочет он. Зиночка смотрит прямо ему в глаза. Андрей отводит свой взгляд и начинает кашлять.
— В медсанбат тебя надо отправить… — заботливо, чуть ли не по-матерински, приговаривает она. Ее пальцы быстрыми и точными движениями обрабатывают рану.
— Ой… — спохватившись, испуганно отдернула руку Зинаида. Кусочек ваты случайно задел пулевое отверстие.
— Не больно?… — испуганно спросила она.
— Нет… Зинаида Аксентьевна… — ответил Андрей. От ее прикосновений и взглядов, и в особенности от ее испуга, ему стало отчего-то совсем хорошо.
— Дурачок, какая же я тебе Аксентьевна?… — отчитывала она его, пока ручки ее перехватывали бинт. — Зови меня просто Зина. Ишь, выдумал — Аксентьевна…
— А вы правы абсолютно… И я так думаю… — ухарски ввернул Аникин. — Молодой и красивой женщине отчество никак не к лицу…
Зиночка вдруг совершенно покраснела. Щечки ее, бархатно-белоснежные, запунцовели, как два наливных яблочка, а пышные маленькие губки поджались в смущении.
— А ты, смотрю, комплименты отвешивать мастер… — произнесла она. Аникин сам не ожидал, что его неуклюжий комплимент так ей польстит. «Нечасто, видать, она слово доброе слыхала от комбата», — подумал солдат. Она словно мысли его читала.
— От майора-то затрещину скорее получишь, чем приятное что-нибудь… — со вздохом сказала она. — А все ж таки человек он был хороший.
