Пронзительная история советских и немецких штрафников, чьи судьбы переплетаются в горниле войны. Осень 1942 года, Сталинград. На фронте, где решается исход войны, люди, отверженные своими армиями, ищут искупление и шанс на спасение среди смертельной опасности и моральных испытаний.
Тот, вроде латыш или эстонец, мужик рассудительный, препятствовать его стремлению влиться в ряды передовых частей не будет.
После столкновения с Капитошей и его дружком Андрей как-то совсем внутренне успокоился. Когда в душе улеглось, воспоминания о недавних боях нахлынули на него с новой силой. Санинструктор Зина, ее любовные ласки, неистовые и одновременно обреченно отчаянные. Как будто и она, и Андрей — приговоренные и занимались любовью накануне расстрела. И ее любовные стоны, которые она пыталась, но не могла сдержать, и от этого они вырывались из ее белой, упруго вздрагивавшей груди такими глухими, надрывными звуками, что казалось, она стонет от дикой боли… Потом вдруг вспомнился Зюзин, его деловитая методичность возле «сорокапятки». И «гордый «Варяг», бесстрашно шедший в море огня…» Да, и он, и Зюзин, и старшина Кармелюк были там, на палубе, превратившейся в кромешный ад. И слова этой песни — отчаянно обреченной, но исполненной геройского величия, — вдруг неразрывно Срослись в памяти с другими словами. Теми самыми, которые шептал Андрей, готовясь шагнуть за черту простреливаемого пулеметами поля.
Тогда, когда он вылез из оврага и пополз к мертвому Червенко за ящиком снарядов, он все равно что спустился в ад. В царство мертвых. Потому ему и было так страшно. Нутро не обманешь. Выходит, молитва его и спасла. Та самая, которую бабушка называла самой «спасительной».
Только теперь ему вдруг открылось, что на войне четкой границы между царствами мертвых и живых, как на гражданке, не существует. Тут «сошествие во ад» может подстерегать тебя на каждом шагу. Все равно что идешь в темноте и вдруг — бац! —грохнулся в яму. Но и возвращаются «с того света» здесь почаще, чем в мирное время."
"Память отматывала картинки всего произошедшего, как кинопленку, в обратном порядке. В этом кино причудливо смешивались в один клубок любовь и смерть, страсть и боль. Андрею вдруг вспомнилась плащ-палатка, на которой они с Кармелюком тащили обезображенное тело комбата. И этот чертов фриц, в которого он так и не выстрелил. Аникин не мог сам себе объяснить, почему он не нажал на курок. Где-то глубоко внутри чувствовал, что это как-то связано с теми самыми словами, что он шептал, глядя из оврага на мертвую руку Червенко, с зажатой в ней деревянную ручкой ящика со снарядами. И еще почему-то с Лерой, с ее губами и поцелуями и с ее письмами…
XII
После вечерней поверки Андрей ненадолго зашел в амбар. Капитоша и Буравчик были там.
