Она стояла перед домом, устремив взгляд на выцветшие облупленные окна. Дверь была заперта и огорожена старой грымзой — скромной старухой с мудрыми глазами и суровым выражением лица. Внутри пахло смолой и устаревшими бумагами, как будто время здесь замедлило свой ход.
Окончила двухмесячные лекарские курсы.
— Кто их читал?
— Тер Гердин.
Я вспомнила маленького сердитого гнома, торопливо расхаживающего по переполненной аудитории Старого колледжа, и невольно улыбнулась. Несмотря на вспыльчивость тера Гердина, я сумела найти с ним общий язык и узнала многое из того, что никогда не преподавалось на официальных курсах. Можно сказать, именно благодаря старому лекарю я и обладала довольно специфическими для сиделки знаниями.
— А, это тот фракийский отступник? — хмыкнул граф.
Он замолчал ненадолго, и я уж было обрадовалась, что допрос окончен, но тут Горн спросил:
— В каком году ты училась?
— В шестом.
— И что, сразу взяли на работу?
— Да, милорд.
— А что ты делала до учебы? Где жила?
— Разве это имеет какое-либо значение?
Я недовольно посмотрела на графа. С чего он решил проявить интерес к моей жизни?
— Отвечай, когда тебя спрашивают, — нахмурился Горн.
— Перебивалась случайными заработками, милорд.
— А твои родители?
— Они умерли, милорд.
— А замуж почему не вышла?
— Не звал никто.
Вопросы следовали один за другим, и я начинала злиться. Интересно, кто-нибудь принесет этот проклятый бульон? Пора останавливать нездоровое любопытство именитого пациента. Кто знает, до чего оно его доведет?
И тут, словно в ответ на мое негодование, открылась дверь, и в комнату бочком протиснулась Салли, неся небольшой поднос. Она с легким стуком бухнула его на прикроватный столик, дрожащими руками выставила супницу и тарелку, хлеб с сыром для меня и завернутые в салфетку приборы.
— Чего уставилась? — рявкнул граф. — Иди отсюда! Живо!
— Простите, милорд, — побледнев, пролепетала девушка. Она отвела глаза, схватила поднос и опрометью кинулась к выходу. Оборки зеленого платья взметнулись, открывая полосатые чулки, длинные косы подпрыгнули в такт торопливым шагам, белый накрахмаленный фартук сбился. Я усмехнулась. Трусишка…
Дверь еле слышно скрипнула, закрываясь за Салли, и в комнате наступила тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием больного.
— Ну и чего вы кричите? — вздохнув, посмотрела я на графа. — Зачем напугали девушку?
Горн молчал.
— Ненавижу, когда так смотрят, — спустя пару минут пробормотал он.
— Как?
— Со страхом.
Понимал бы что! Ведь не видит же ничего, неужели почувствовал?
— Какие глупости! Салли просто жалеет вас, вот и все.
— Это еще хуже.
