Живой ветер весны шевелил листьями, создавая ощущение невесомого пуха. Мэл предпочитал приоткрывать окно на ночь, чтобы целый мир жизни и цветения вторгался в его комнату — зеленая стихия зашумела сочной листвой и свежим миндалем. Судебный процесс над Ромашевичевским и Эльзой Штице происходил под напряжённым любопытством прессы, как будто каждое слово их разговоров уже стало историей....
Вот бы также растягивать рот до ушей после «вонючки». Перекосило меня нехило. Минут пять приходила в себя. Зато эффект соответствующий.
— Это я, — отвечает Мэл. Он смотрит оценивающе. Задерживает взгляд на декольте, но не вскакивает, чтобы отодвинуть стул. Мне помогает усесться официант, который замирает по стойке «смирно».
Сажусь боком, забрасывая ногу на ногу. Стол маленький, с круглой столешницей, рассчитанный на двоих. Вива знала, какой ресторан выбрать. Мэл заметил и чулки в крупную сетку, и край резинки, выглядывающий из-за юбки.
— Нечего не нужно, — говорит он холодно.
— Почему же? — Неужели это мой голос? Официант замирает, а с ним и мой визави. — Вина, красного. На ваше усмотрение.
— Вина даме. Любого, — велит Мэл и отправляет жестом официанта. — Где она?
— Кто? — повожу плечом. Ах, укройте, мне зябко. Найдутся ли в окрестностях крепкие мужские руки?
— Вы прекрасно понимаете, о ком речь. — Мэл достает записку и кладет на скатерть. Его рука подвигает мятую бумажку.
— Ах, это…
— Где она?
— Она в порядке. В относительном.
Прибегает официант, разливает вино по бокалам. Отпиваю, Мэл пристально наблюдает за мной. Я замечаю следы пережитого волнения. Еще бы, он выскочил из «Турбы», забыв закрыть машину, и возвращался от двери ресторана, а потом успокаивался на крыльце, приводя дыхание в порядок. Мэл уложился в двадцать пять минут.
— Если она пострадает, тебе не жить, — говорит он спокойно.
— Знаю, — улыбаюсь кокетливо. Хорошо, что очки закрывают половину лица.
— Какая информация? О чем?
— Э.П. была так любезна, что изложила её в письменном виде, — достаю из сумочки сложенный вчетверо листок. Черт, с этой сумочкой я посетила пару приемов. Мэл сё узнает!
Кладу предмет встречи на стол. Мэл тянется, но моя рука отодвигает листочек, упреждая.
— Сначала деньги.
— Сколько?
— Двести. Для начала.
Делаю большой глоток и меняю ноги. Теперь левая сверху. Мэл смотрит на перемену мест слагаемых.
— Отчего же не полмиллиона? — ехидничает, не сдержавшись.
"— Оттого, что очень полезная девочка. Доверчивая. Открывает двери кому попало. Помогает всяким… недостойным. А нам не помогла, — приговариваю бедняжку Э.П. В моем голосе железо. Или звенящая сталь, брынц-брынц. Вкусное вино.
— Кому «вам»? — цепляется Мэл как гончая, идущая по следу.
— Думаешь, двести — мало за одну глупую девочку? — перехожу на «ты» и наклоняюсь к Мэлу. Интимно. Не переборщить бы, а то грудь вывалится из корсета.
