В темном лесу царило напряженное молчание, когда внезапный свет озарил поляну. Парень тут же зажмурился от яркости луча, не успев ничего разглядеть. Услышав смех и голоса вокруг, он содрогнулся от ужаса — люди говорили вроде бы по-старорусски, но непонятно, словно они из другого мира прилетели. Парень ощутил опасность, хотя и не знал что именно его тревожит....
– У тебя свидетели есть?
– А у Петра? Какой смысл мне врать? Ты же знаешь – у меня есть деньги ему заплатить.
– Петра есть имя. А у тебя – нет. Ты еще щенок неразумный, а он – уважаемый человек.
– Он обычный тать и мироед!
– Это всем известно только с твоих слов.
– У Петра есть свидетели его договора с отцом?
– Петру это не нужно. Его слово весомее твоего.
– А ежели сойтись перед лицом Бога на саблях?
– То ты умрешь. Не тебе с ним тягаться? Он уже более десяти лет в походы ходит.
– Кашеваром? – усмехнулся Андрейка.
– Ты смерти своей хочешь? – удивленно переспросил священник, поворачиваясь.
– А ты чего хочешь? Отче? – побагровел лицом Андрейка. – Сначала Агафон меня графит, примеряясь убить. Потом ты. Потом митрополит. Теперь еще и этот. И все норовят у сироты отнять последнее. Добрые христиане, нечего сказать. – процедил Андрейка, которого уже трясло, от кипящих гормонов, развернулся и пошел на выход…
– Постой! – громоподобно рявкнул священник.
– Зачем? Ты ведь тоже уговор не выполнишь. Даже ту малость что я просил. Забирай, – поставил он на пол лампу, завернутую в тряпицу. – Не хочу вас больше видеть.
С тем и вышел, хлопнув дверью.
– Нам его догнать? – спросил, вышедший из-за колонны огненник.
– И ты туда же. – покачал головой Афанасий. – Но он хоть юн и горяч. А ты чем думаешь?
– Он оскорбил митрополита.
– Чем же? Если положить руку на сердце, то мы действительно его ограбили.
– Но…
– Помолчи. Лучше помолчи. А то я подумаю, что ты до пострига людей на большаке грабил. Лучше пошли кого из своих, чтобы он приглядел за отроком. Видишь же – юность его кипит.
– Убежит?
– Скорее не успеет. Мнится мне он прав и Петр тот еще мироед да тать. Посему не отступится он от парня, пока не обдерет как липку. А тот уже на собственную тень готов наброситься и жаждет крови. Чую я – беде быть. Ступай. Займись делом.
Огненник ушел."
"А отец Афанасий осторожно подобрал с пола тряпицу. Осмотрел лампу. И понес ее отцу Геннадию, присланного сюда митрополитом, добро мыслящему по делам всяких дивных устройств.
