В темном лесу царило напряженное молчание, когда внезапный свет озарил поляну. Парень тут же зажмурился от яркости луча, не успев ничего разглядеть. Услышав смех и голоса вокруг, он содрогнулся от ужаса — люди говорили вроде бы по-старорусски, но непонятно, словно они из другого мира прилетели. Парень ощутил опасность, хотя и не знал что именно его тревожит....
Хуже того – он произнес крайне опасные для него слова, взвалив вину произошедшего на него.
Андрейка же на слова воеводы промолчал, никак не отреагировав. И даже ухом не повел. Как смотрел лютым волком перед собой, так и продолжил. И тут воевода заметил край топора, что едва выступал из-за парня. Отчего побледнел, но, к счастью, при освещении чулана этого было не видно.
– Ты пойми, что я не желаю тебе зла.
Тишина.
– Я не могу действовать вне закона. Вот начал я тяжбу. У тебя видаки есть? Нет. У него есть? Нет. И что получается? Слово против слова.
Тишина.
– Я тебе зла не желаю. Сам видишь – не в холодной сидишь.
– Это что-то меняет?
– Это меняет все. Но и порядок мне нужно блюсти. Ты убил человека.
– Я защищался.
– Его люди сказали, что напал. А ремесленный люд подтвердил. Дескать, первым обнажил саблю.
– Разве это считается нападением?
– Ты обнажил оружие!
– Когда они хотели меня палками поколотить!
– Это их не красит. Но первым обнажил оружие – ты.
– Проклятье!
– Я рад, что ты это понимаешь. Но не все так плохо. И ты зря обо мне плохо думаешь. Я знал и уважал твоего отца. И тебя защищал как мог. И продолжу. Обещаю – суд будет, но я тебя оправдаю. Мню, ты разумеешь, что сие не просто.
– Каком? – намного мягче спросил Андрейка, которого начало отпускать.
– У Петра осталась дочь – Марфа. Она сейчас как раз подходящего для замужества возраста. Чтобы замять дело тебе должно взять ее в жены.
– Чтобы она меня отравила?
– И взять на содержание ее мать – вдову Петра Евдокию.
– О Боже! Это же безумие! Я и года не проживу в такой компании!
– Чтобы облегчить тебе это бремя, на верстании мы нарежем тебе его поместье, доброе и заселенное густо.
– Долг?
– А если и долг, то что? – фыркнул воевода. – А про баб ничего дурного не думай. Им с того одна радость. И ты для них – всяко лучше, чем по миру пойти.
