В глубоком XVI веке Великая Русь обернулась лицом к лицу с волчьим злом, пытаясь сохранить единство и мир. Царю Иоанну ставшемуся все более безумным от страха за жизнь, приходилось менять роль царя в монахской рясе, в то время как его крестный на Москве стал покровителем в постепенно исчезающем мире....
Во всем ты с отцом покойным схож, царствие ему небесное.
– А нам, покамест, благоденствие земное. Вижу, осилил кондрашку. Хорошо. А за ворот, скажи-ка, много заливаешь?
– Что ты! Сторожусь вина. Одни лекарства глотаю. Замучил меня лекарь.
– А как Василий в Шайтанке?
– Плох сынок. Того и гляди, не случилось бы чего по весне.
– Будет каркать! Демидовы живучи. Меньше восьми десятков не набирают. Иначе и браться-то не стоило бы...
– Истинный господь, плох Васенька. Сделай милость, навести самолично. Радость ему от этого великая.
– Обязательно проведаю. Затем и приехал. Надо парня в теплые края послать. Для сына скупишься...
Акинфий недовольно оглядел комнату.
– А на свечи, вижу, не жалеешь?
– Пусть горят! На свечах не разорюсь. Темени боюсь.
– Хочешь, чтобы тебе и ночью солнце светило? Веселостью тешишься?
– Грешен. Люблю свет, оттого что мучеником живу. Погляди, как болесть тело иссушила, каким стал. Кожа да кости.
– По мне, ты всегда одинаков. Другим тебя не видел.
– Вот и осталась у меня одна радость – свет да веселость.
В гостиную вошла служанка Манька с рыжим котом в руках, но, увидев Акинфия, испуганно остановилась. Никита замахал руками.
– Пошла, пошла вон!
Но Акинфий успокоительно улыбнулся Маньке.
– Стой, погоди, курносая! Дай-ка мне сюда котофея этого.
Никита закричал еще пуще:"
"– Сказано тебе, вон!
Манька совсем растерялась; кот вырвался, заметался по зале и вдруг неожиданно кинулся под кресло Акинфия. И когда гость приласкал напуганного одноухого Рыжика, тот осмелел и даже потерся о ножку кресла.
– Хорош котофей! Так, так... Вижу, все еще, братец, крысиным цирком забавляешься?
– Редко. Ничто теперь меня не радует.
Кот настолько освоился в новой обстановке, что смело вскочил Акинфию на колени и замурлыкал.
– Жена что ж глаз не кажет? Уже спит, наверно?
– Монашествую. Женушка к родне укатила. Еще с крещения.
– Вот оно что! Потому, стало быть, и воруешь кержачек?
– Не пойму, братец, про что речь ведешь?
– Ладно, ладно. После об этом как-нибудь.
– Господь с тобой! Да разве я такой, братец?
3
Стены столовой на две трети высоты украшены панелями красного дерева, а выше панелей обиты голубым сафьяном. Позолоченные фигурки ласточек в полете оживляют эту голубую гладь. Дескать, не столовая, а сами небеса с пичужками! Под ногами обедающих персидский ковер. С каждой стороны дубового стола по двенадцать стульев, сиденья, в цвет стенам, из голубого шелка.
