Она запнулась, закашлялась, помолчала немного и внезапно тихо продолжила: — Как же… как, милорд… как я могу не думать о женщинах, которые, обнажившись до пояса, таскают тележки с углем в душных, зловонных шахтах? О работающих на ткацких фабриках детях, которым иногда нет и пяти лет и которых избивают смотрители, когда они засыпают от страшной усталости… А когда я сама сладко сплю, меня могут разбудить крики маленьких трубочистов — этих лазающих мальчиков, как их называют! — очень многих из них родители, живущие в глубокой нужде, продают, когда им едва исполняется по четыре года, и они начинают работать в узких и тесных трубах, а вам должно быть отлично известно, что лондонские дымоходы — особенно узкие и извилистые, так что малышей туда буквально запихивают, а если они боятся туда лезть и сопротивляются, то их колют булавками или подпаливают огнем! Некоторые гибнут затем от удушья… А многие медленно умирают от рака мошонки — «профессиональной» болезни почти всех трубочистов… К двенадцати годам, когда эти бедные мальчики подрастают и в дымоход их уже не запихнуть, даже силой, они становятся и вовсе калеками… И все это ради того, милорд, чтобы камины вас согревали, а дети чтобы проворнее чистили дымоходы в домах… вашего, черт побери, сиятельства!.. А как вам нравится их праздник первого мая, когда они выбеливают себя мукой и пудрой и идут по улицам города, гремя своими орудиями труда — щеточками для сажи и «кошками» для пролезания в трубе — и поют… Вы верите в то, что им действительно так весело?.. И ведь второго мая кто-то из них уже умрет или погибнет… И никто из палаты лордов не поступит, как царь Эдип, когда узнал горькую преступную правду…
Замолчав, она смотрела на него исподлобья, была бледна. Хотела что-то еще сказать, но голос ее задрожал, прервался, и, отвернувшись, чтобы маркиз не заметил брызнувших из ее глаз слез, Орелия подошла к окну и устремила невидящий взгляд на улицу… В эту минуту ей казалось, что вокруг стоит полная непроглядная тьма.
— Простите меня, Орелия, — очень тихо и почти смиренно проговорил маркиз. — Простите…
— Н-нет… — Она сделала судорожное глотательное движение и старалась говорить спокойно и твердо, хотя голос ее снова дрогнул, — нет, никогда я… не прощу вас… за то, что вы… такое обо мне… подумали!
Она отошла от окна и под его неотрывным взглядом подобрала деньги и чек. Их она быстро спрятала в муфту, а пистолет так и остался лежать на полу.
