В просторной кухне царил атмосферный хаос, где дневной свет смешивался со свечениями ночного телевизора. Бася колебалась, что делать — яичницу с сыром или омлет с ветчиной? Омлет у Вадима, сыр у Глебки, но все равно интересно, как же этот домашний бурнос наворотить?
— Знаете, вы очень, очень хороший человек. И спасибо вам за все. И за коньяк тоже.
— Да ну… — засмущавшись, легко взмахнул он ладонью. — Вы вот что… Вы тут укладывайтесь, а я пойду пока покурю. Я на верхнюю полку лягу, чтобы вам не мешать. Спокойной ночи, Бася.
— Спокойной ночи, Павел. Значит, вы на меня не обиделись?
— Да бог с вами, что вы…
Тихо отодвинув дверь купе, он обернулся к ней с улыбкой. Какое у него простецкое лицо — абсолютно не запоминающееся. Простецкое и доброе. Люди с такими лицами обижаться вообще не умеют, наверное.
Обдав ее запахом табака, Павел легко заскочил на верхнюю полку, повозился немного и затих.
Слезный глубокий вдох занес в организм новый приступ отчаяния, и она даже не сразу сообразила, откуда льется испуганный детский шепоток:
— Теть, а теть… Ты почему так долго плачешь? Все плачешь и плачешь…
Вздрогнув, она застыла, с трудом сдержав рвущийся наружу всхлип, и испуганно глянула вверх.
— Спи, спи, девочка… Все хорошо, я уже не плачу…
— Но я же слышу! — долетел до нее возмущенный громкий шепот. — И я тоже никак не могу уснуть…
— Все, извини, я больше не буду.
— Тетя, а можно, я с тобой лягу?
— Со мной? Зачем?
— Мне страшно. Ну пожалуйста…
— Что ж, ложись…
Быстро утерев с лица слезы и перевернув подушку, Бася устроилась на бок, вжалась спиной в стенку. Девчонка тихо и шустро слезла с верхней полки, скользнула к ней под одеяло, доверчиво зашептала на ухо:
— А я и не спала вовсе, я слышала, как вы с папой говорили. Теть, я теперь тоже не знаю, как мне без мамы жить.
