Огромный снежный буран грохотал вокруг Алекса, пытаясь унести его под своими монолитными хлопьями. С каждым новым вдохом воздух становился тяжелее, словно он сам весил килограммы, но он не сдавался. Он понимал, что нужно подняться и быстрым шагом пробиться сквозь этот ад, чтобы добраться до места встречи....
Кошкин расчехлил кобуру с револьвером – проверенным, привезенным из Петербурга наганом, барабан которого заправил полностью еще намедни. Тяжело сглотнул и откинул дверцу, заглянул внутрь. Ничего, впрочем, не обнаружил. Разве что шпилька дамская с большой красной бусиной на полу валялась, под сидением. Шпильку Кошкин упаковал в бумажный конверт и припрятал в кармане брюк.
В дом он вошел первым: эти двери заперты вовсе не были. И – тотчас окунулся в гомон дешевых меблировок. Жильцы – студенты, рабочие, их жены, прочий небогатый люд, кто с тазами, кто со сковородками шнырял по коридору и лестнице, опасливо косясь на полицейских служителей.
– Хозяйка где? – спросил Кошкин у очередного юного студента, и тот нехотя мотнул головой на запертые двери в конце коридора.
То была хозяйская половина, и, несмотря на заверения, что Аглая Даниловна никуда не выходила, дверей она отпирать не пожелала. Или не могла.
– Ломаем? – спросил полицейский, что покрепче.
– Погоди, может ключ найдется, – остановил Кошкин.
Шуметь понапрасну не хотелось – тем более, что запасной ключ и правда сумели отыскать с помощью жильцов. Перед тем как отворить дверь, Кошкин разогнал любопытствующих по комнатам, вынул револьвер, приложил к губам палец, давая понять подручным, что вести себя надобно тихо и – снова первым – отворил дверь.
Хозяйская половина встретила небывалой тишиной – только где-то в глубине слышался неясный женский голос. То ли мольба, то ли плач. Тут уж и подручным стало не по себе, а Кошкин пожалел, что взял с собою мало людей.
Жила Аглая Савина богато: что ни подсвечник, то медный или серебряный; что ни стул, то обитый парчой или бархатом. А впрочем, все это богатство было покрыто таким слоем пыли, паутины, кошачьей шерсти и не пойми какой грязи, что непроизвольно хотелось поморщиться и зажать пальцами нос.
Комнат здесь было немало: какие-то заперты, какие-то завалены тем же хламом. Имелась и темная совершенно не освещенная лестница на второй этаж – оттуда, вероятно, и слышался женский голос.
Однако прежде чем подняться, Кошкин толкнул еще одну дверь в еще одну комнату, бывшую, судя по всему, гостиной. И внутри первым делом увидел на замызганном паркете разбитую рамку от фотокарточки. Не удержался оттого, чтобы наклониться и поднять саму карточку – уж больно примечательным было лицо женщины, что там изображено. Точь-в-точь Лиза Кулагина! Даже миловиднее, на вкус Кошкина.
