Огромный снежный буран грохотал вокруг Алекса, пытаясь унести его под своими монолитными хлопьями. С каждым новым вдохом воздух становился тяжелее, словно он сам весил килограммы, но он не сдавался. Он понимал, что нужно подняться и быстрым шагом пробиться сквозь этот ад, чтобы добраться до места встречи....
Злился то ли на Кошкина, то ли на самого себя. И самому же себе словно доказать что-то пытался:
– Я хоть в промышленном деле и не понимаю, Степан Егорыч, но всегда можно управляющего нанять. Или же средства в банк вложить, а жить с процентов. Да и я уж не тот, что год назад был. При одной мысли о кутежах да варьете тошно становится! И в Петербург я едва ли вернусь, если угодно знать. Нечего мне там теперь делать…
Он поднял руку – правую, искалеченную – и долго смотрел на нее в желтоватом свете единственной свечи.
"– Был у меня приятель, Мишель… – снова заговорил Алекс. – Мишка. Еще в гимназии с ним учились. После в артиллерийское училище вместе поступали, а после и в академию. Я его не приятелем, а братом считал, если говорить откровенно.
Кошкин обернулся. Оставил папиросу и долго смотрел на него серьезно и вдумчиво.
– Сплетням не всегда можно верить, Алекс.
– Да – но не Милли, – сухо отозвался Алекс. – Я простил ее, умолял оставить сцену и стать моей женой – а она ответила, что у нее гастроли в Париже. Что ей некогда. Сетовала, что как же я стану содержать дом и жену, ежели у меня больше ничего нет. И добила, сказав, что с Мишелем у нее все было не всерьез, что теперь она любит толстосума-купца, известного театрала, который и устроил ей эти гастроли.
Этой истории Алекс никогда прежде не рассказывал. Даже себе самому, кажется, не излагал события столь честно. Но и пожалеть, что сказал Кошкину, ему не пришлось: тот его понял. Не стал говорить ничего, но кивнул едва заметно и дружески хлопнул Алекса по плечу.
А после Кошкин вдруг резко обернулся к окну – снова.
