Огромный снежный буран грохотал вокруг Алекса, пытаясь унести его под своими монолитными хлопьями. С каждым новым вдохом воздух становился тяжелее, словно он сам весил килограммы, но он не сдавался. Он понимал, что нужно подняться и быстрым шагом пробиться сквозь этот ад, чтобы добраться до места встречи....
Мужа у Маши Титовой, кажется, не было, но жених или любовник – вполне. Все на это указывало.
Однако мать Маши подобное отрицала.
– Нет-нет, что вы! Машенька бы мне сказала…
Кошкин с Алексом коротко переглянулись, и оба отметили, что в последнее утверждение Ульяна и сама-то не очень верит.
Кошкин решил покамест сей вопрос отложить.
– А подруги? – спросил он.
И снова ответ отрицательный, с тяжелым вздохом:
– Машенька тихой росла. Застенчивой, как ни от мира сего. Болела всегда много, ох как много… Глазки не видели совсем.
– Альбинизм? – подсказала Алекс."
"– Оно, оно! – закивала Ульяна. – Доктор говорит, оттого и с глазками беда. А люди-то сами знаете, какие бывают. Машенька от их детишек всего-то тем отличалась, что волосики белые, да что на солнце стоять ей нельзя.
Ульяна снова вздохнула, тяжело, глубоко. Смахнула со щек слезы и потуже затянула концы платка.
– Уехали мы оттуда вскорости.
– Даже в школе с другими учительницами не сошлась? – уточнил Кошкин.
Ульяна неуверенно дернула плечом:
– Из школы приходила к ней дважды или трижды девица одна. Нюрой, что ли, назвалась. Не помню, вы уж простите… Ох, еще ведь Пашенька была! Но то не подруга – ученица бывшая. Сиротка бедненькая семнадцати лет, тоже учительницей хотела стать – как Маша. Маша-то в Перми курсы оканчивала, вот и Паша туда хотела. Жить ей было негде, вот Машенька и уговорила меня пустить девочку к нам. И с науками ей помогала.
