Огромный снежный буран грохотал вокруг Алекса, пытаясь унести его под своими монолитными хлопьями. С каждым новым вдохом воздух становился тяжелее, словно он сам весил килограммы, но он не сдавался. Он понимал, что нужно подняться и быстрым шагом пробиться сквозь этот ад, чтобы добраться до места встречи....
Догадалась, зачем явилась полиция, еще до того, как Кошкин заговорил.
– Нашли, значит… – без голоса, одними губами произнесла Ульяна.
К слезам потерпевших Кошкин за все свои годы службы привыкнуть так и не сумел: чувствовал неловкость и жгучий стыд почему-то. Будто в его силах было те слезы предотвратить…
– Машу убили, – кашлянув, ответил он. – Вероятно, это случилось в Шарташском лесу.
Женщина на те слова ничего не ответила – продолжала смотреть на заколку.
– Вам знакома заколка? – спросил тогда он.
Ульяна Титова так же беззвучно кивнула.
– Машеньке ее подарили.
– Кто подарил? – тотчас насторожился Кошкин, и даже Алекс оторвал взгляд от фотокарточки.
– Не знаю… не знаю, кто подарил. Машенька в августе ушла да не вернулась. На Мученика Евсигния это было. А увидала я у нее впервые цацку в июле, к концу месяца. Спросила – а она ответила, что подарок, мол.
– И что ж – Маша не сказала, от кого подарок? – не поверил Кошкин.
Но Ульяна мотала головой, а на изрезанных щеках блестели уже новые слезы.
– Маша скрытничать стала в последнее время. Подруг-то у нее не было, она всем со мною делилась. А тут как подменили. Уходит чуть свет, возвращается затемно. Я уж в школе все пороги оббила, а мне отвечают, что не было сегодня Машеньки. А однажды… пришла тоже вот по темноте: я с нею заговорила – а от Маши… спиртным пахнуло… Вы только дурного про Машу не подумайте, Степан Егорыч. Машенька хорошей девочкой была.
Кошкин кивал, слушая каждое слово, да торопливо записывал. И все выжидал, когда Ульяна сделает паузу, дабы задать главный вопрос.
– Скажите, Ульяна Павловна… был ли у Маши жених? Или возлюбленный?
Вопрос этот обижал множество потерпевших – Кошкину он всегда давался нелегко.
