Но оказалось, что никаких скидок на возраст Красильщиков не делает, лупит всерьез. Два зуба выбил ему первым же ударом.
Если бы не ружье, Григорию пришлось бы туго. Но он извернулся, врезал прикладом. Можно было Михалыча там же и положить. Если начистоту, имелась такая мысль у Григория. Тайная мысль, славная, как пригоршня камешков в ладони: перекатываешь их, и приятно.
Но Красильщиков перед выходом растрепал, куда они идут. Нехорошо могло получиться.
Еще Григорий думал о жене. Странно: пока была жива, да и после смерти лет пять, не меньше, существовала лишь размытым фоном для него и сына, как декорация, которую ставили в профессиональных фотоателье. Анна и сама была бледная, молчаливая, тихая; только глаза ее круглые, с темной обводкой по краю карего зрачка, были хороши да еще рыжевато-золотые волосы.
Что он помнит-то о ней? Ладони у нее были махонькие, как две рыбки. Анна выходила на крыльцо, брала рыжую курочку на руки, сидела молча, гладила. Возняк злился и не понимал, зачем она это. Курица – птица тупая, вонючая… А жена умостит ее на коленях и улыбается. «Чего растележилась! Дел мало?» – рявкал Григорий, не потому что мешала на проходе, а просто не понимал он ее и от этого чувствовал себя олухом.
Тогда бесился. А в последние годы все чаще и чаще вспоминал, как она сидит: тихая, с курочкой, и лучи на нее так падают, что на голове будто солнечный венок. Или как она вечером перед зеркалом волосы расчесывает, и плечи у нее в сумерках голубые, как сирень.
Еще у нее привычка была: идет-идет, вдруг остановится – и глядит. Куда глядит, не разберешь. И словно не понимает, где очутилась, а сказать боится. В такие минуты Григория будто топором раскраивали на два обрубка: один жалел ее так, что сердце рвалось, другой ненавидел до зубовного скрежета, подозревая, что причина ее беспамятства в нем.
Какой-то изъян в ней был, был. И серьезный, учитывая, чем обернулось дело.
И вот этой ночью, когда он лежал на своем насесте и ждал барсука, Анна явилась сама. Сперва оставалась в стороне, так что ему некоторое время удавалось притворяться, будто он не замечает ее. А затем вдруг заговорила, впервые после смерти.
«Зачем, Гриша, ты не дал жить моему мальчику?»
Охотник едва не скатился с сосны. Жена оставалась на периферии взгляда и в то же время с настойчивой яркостью существовала везде, так что некуда было скрыться.
«Я тут ни при чем! – прохрипел Возняк. – Ты знаешь, как все было!»
Анна молча смотрела на него.
«Это ты, – сказал он, с трудом собрав силы.
