– Из-за тебя все. Ты меня столько лет за нос водила!»
Жена покачала головой и ушла.
Григорий в лесу никогда не курил – запах табака отпугивает зверя вернее, чем крик, – но тут полез трясущимися руками в карман, достал самокрутку, что обычно разрешал себе лишь после удачной охоты, и глубоко затянулся. А потом еще и еще, словно выкуривая изнутри, из самого себя неуловимые тени брошенных Анной слов.
Долго ли он так просидел, Григорий не знал. Но когда поднял голову, из тающей темноты выступали черные стволы.
Послышался шорох. Выругавшись про себя, Возняк схватил ружье и увидел барсука. Тот возвращался в свое убежище, смешно переваливаясь, и белые полосы на его носу напоминали дорожную разметку. Барсук шел уверенно, привычным своим путем, и вдруг встал. Повел носом. Григорий прицелился, однако выстрелить не успел: зверь отпрыгнул в сторону, приник к земле и сгинул. «Запасной вход!» – запоздало сообразил Возняк. Он выстрелил раз, другой, третий туда, где только что белела барсучья морда, но уже понимал, что упустил свой шанс безвозвратно.
А виновата Анна: не появись она, Григорий ни за что бы не закурил, зверь не почуял бы запах и сейчас был бы уже мертв.
Тьфу ты! Все ночное бдение насмарку.
Бакшаева провела Илюшина и Бабкина в теплую кухню, где пахло пирогами.
– Пятнадцатого она приехала, – зло сказала Надежда. – Пятнадцатого августа, прямо с утра завалилась, как к себе домой. Я ее поначалу и не узнала. Приоделась! Балетки фасонистые напялила!
Тут она соврала. С первой секунды поняла, кто перед ней, одним взглядом вылущив прежнюю Верку из оболочки плоти, наросшей за годы. Сестра совершенно не изменилась: то есть внешне преобразилась почти до неузнаваемости, но внутренне осталась все той же, разве что в силе прибавила. По молчаливой враждебности Надежды полоснула своей кривой усмешкой, и весь запал у той вытек.
А в доме случилось кое-что вроде бы непримечательное.
Было так: зайдя в кухню, Вера протянула ладонь к флоксам, белым облаком повисшим над вазой. От этого короткого жеста у Надежды внутри, в испуганной тьме вспыхнула и засияла звездочка, от которой распространилось по животу легкое благотворное тепло. Этот флокс она вырастила из чахлого загибающегося кустика, и его пышное ежегодное цветение всякий раз отзывалось в ней умиленной радостью. Ни сентиментальностью, ни чувствительностью Надежда никогда не отличалась, а вот поди ж ты: растроганно шмыгала носом, видя, как распускаются первые бутоны, напоминающие заостренные кончики фломастеров.
