В мирное утро 1943 года, на вершине обсерватории шокированный Гитлер глядит на чистый Оберзальцберг. Ночью мел вьюга, и теперь весь двор покрыт снегом. Капли с львиной горы отражаются в его глазах, наполняя их холодом и страхом, неизвестностью войны.
С головой окунувшись в нежданную любовь, она не заметила беду, топтавшуюся у порога.
Останься Татьяна живой, возможно, Романцев воспринял бы произошедшее между ними как романтическое приключение, какие нередко случаются между мужчиной и женщиной, испытывающими взаимную симпатию. На войне это чувство особенно острое. Люди быстро сходятся, понимая, что завтра для них может не наступить. В этом сближении есть что-то от отчаяния, есть понимание того, что в мирной жизни кто-то недолюбил, что-то недосказал. Само собой возникает желание наверстать упущенное.
Со временем воспоминания о ней под грузом насущных переживаний потеряли бы остроту, потускнели, а нечаянная встреча воспринималась бы как просто приятный эпизод в биографии.
Теперь его душа была покалечена, Тимофея мучила совесть: терзала, резала без ножа, сыпала на раны соль и не давала утихнуть боли, буквально выворачивающей нутро наизнанку. Навалившееся отчаяние заставляло его глухо рычать от бессилия. Худшее свершилось — Татьяны не стало. Что-либо изменить он был не в состоянии.
С Татьяной, жившей неподалеку от его дома, он был знаком еще до войны. После окончания школы она поступила в медицинский институт, а он — в Школу красных командиров. Судьба их разделила навсегда безо всякой надежды на встречу. Вот только никак он не мог предположить, что свидеться придется на фронте, в Белоруссии, во второй линии обороны, где она будет служить военврачом в полевом госпитале.
Открыв глаза, Романцев стал смотреть в потолок, не в силах успокоиться. Жена Зоя лежала рядом, тихонько посапывая. Она видела тревожное состояние мужа, но, как мудрая жена, с расспросами не приставала, опасаясь услышать откровение, после которого совместная жизнь станет невозможной. И воспринимала Тимофея таким, какой он сейчас есть.
Скорбные мысли блуждали в закоулках его сознания, тревожили, мучили, расчленяли его на маленькие куски, не давали уснуть.
Пусть будет как есть.
Он закрыл глаза. И почувствовал, как его вязко обнимает тишина, все больше и больше забирая в свой плен.
