В мирное утро 1943 года, на вершине обсерватории шокированный Гитлер глядит на чистый Оберзальцберг. Ночью мел вьюга, и теперь весь двор покрыт снегом. Капли с львиной горы отражаются в его глазах, наполняя их холодом и страхом, неизвестностью войны.
Один из фрицев, неосторожно высунувшись, тотчас получил пулю в лицо (еще один готов!), второй, оказавшись расторопнее, спрятался за бугорок и перекатился за дерево, выискивая подходящую позицию.
— Бросай рацию! Беги налегке! — крикнул старшина.
— Как я без нее?!
— Бросай, иначе не уйдешь!
На некотором отдалении с правой стороны рванула ручная граната. Деревья, стоявшие поблизости, мужественно приняли на себя разлетевшиеся осколки, кроны крепко тряхнуло.
Немцы залегли — не иначе, готовились к решительному броску.
При отступлении польской армии на этом месте шли жестокие бои. Ближе к реке, перевернутые на бок, лежали остовы двух проржавленных грузовиков. До них никому не было дела, немцы не взяли их даже на металлолом.
Короткими перебежками немцы стремились отсечь группу от воды. «Ничего у вас не выйдет», — скривился Щербак. Вырвав чеку гранаты, он швырнул ее в немецкого унтера, бежавшего прямо на него.
Старшина, осознавая, что эти несколько мгновений — последняя возможность вырваться, устремился к остову машины. Взрыв бабахнул в тот самый момент, когда он был на полпути. Щербак почувствовал, как в спину упруго ударила взрывная волна. Кувыркнувшись, он свалился в неглубокую яму. В воздух столбом поднялся едкий дым, на зубах захрустела пыль.
— Давай! Быстрее!
У самого уха, обжигая раскаленным воздухом, просвистела пуля, заставив непроизвольно упасть в разросшийся багульник. Щербак почувствовал во рту сладковатый вкус пыльцы.
