Заброшенный дом на окраине Быстровки ожидает своего нового хозяина. Внутри — темные коридоры, старые телеграфные столбы и потертые двери, словно зашитые в камень. Но вот что-то движется среди извивов доминиканской паукообразной растительности на подворье — это сигнал к поискам сокровищ, забытых долгие годы временем и войн....
– Пионеры юные, головы чугунные, – пропел Гладыш. – Через поле пойдем, Василий Витальевич? А мин там, случайно, нет? – осведомился диверсант и оскалился.
– Вот ты и проверишь, пустобрех, – огрызнулся Федоренко. – На открытую местность не выходим, будем двигаться вдоль опушки на восток, потом сменим курс. Пилоты не ошиблись. Мы находимся именно там, где и должны. Слева над лесом видна Куриная сопка. Это северо-восточные предместья Свирова, улица Кабельная. Пошли, болезные! – Федоренко махнул рукой. – Не курить, не разговаривать.
– Это СМЕРШ, вы окружены, не двигаться! – прогремел вдруг грозный голос.
Диверсанты впали в ступор, мороз пошел по их коже. Что за шуточки?
Но они вышли из оцепенения, когда командир группы взревел:
– Мочи коммунистов, мужики!
Все смешалось, началась неразбериха. Немецкие агенты разлетелись в стороны, выхватили пистолеты, начали наугад стрелять в темноту. Приказ не двигаться стал для них сигналом действовать ровно наоборот.
Темнота разразилась ответным автоматным огнем. Во мраке полыхнули вспышки, раздался оглушительный грохот. Кто-то покатился по склону ложбины, вскочил на четвереньки, дернулся к опушке.
Надрывал глотку Федоренко:
– Их мало, прорвемся!
Но диверсанты были заперты с трех сторон. Люди метались, заполошно кричали, не смолкали выстрелы. Приказ брать живыми уже не срабатывал. Как это сделать, когда по тебе бьют в упор?!
Лапченко взвизгнул, схватился за простреленный живот. Вторая пуля разбила вдребезги очки, раскроила череп.
Бурлак и Коровин бросились в темноту, ведя непрерывный огонь. Бежать на опушку – стать живыми мишенями. Они были набиты свинцом до отвала. Их трупы покатились обратно.
Василий Федоренко выл волком. Какая падла сдала?! Отправляться в плен к большевикам было выше его моральных принципов. Федоренко считал себя идейным, готов был пойти в услужение даже к черту рогатому, лишь бы он с таким же упоением ненавидел Советы.
Труп Коровина оказался у него под ногами весьма кстати. Федоренко рухнул, нашел неожиданную защиту за распростертым телом, загнал в рукоятку пистолета свежую обойму, передернул затвор. Какая-то нечеловеческая сила подбросила на ноги, он понесся в темноту. Похабная матерщина рвалась из глотки, палец давил на спусковой крючок.
Форма капитана Красной армии контрразведчиков не смутила.
