В центре сложной городской политики живет следователь по особо важным делам, который вынужден смотреть все эти мероприятия, будь то спортивные соревнования или интеллектуальные турниры. Атмосфера напоминает шахматную доску: каждый шаг может перевернуть весь сюжет.
Откуда у молодого парня такая формулировка?
— На основании чего вы это заключаете?
— Я доверяю прежде всего своим чувствам.
— Видите ли, для протокола чувства — вещь в какой-то степени нематериальная…
— А мне кажется, это, самое главное, — сказал он твёрдо.
— Хорошо. Давайте дальше. Вы, наверное, говорили с Залесским о жизни?
— Очень много.
— К примеру, как он относится к супружеской измене?
— Вы меня извините, но это мещанские разговоры.
— Понимаете, нам все-таки придётся остановиться на данном вопросе… важном для следствия.
— По-моему, широко, по-современному…
— Конкретнее. Говорил ли он вам о том, что подозревает жену? Его реакция на это?
— Нет, он не подозревал её. Следовательно, какая может быть реакция? Помню, её уже увезли в район, он сидел на крыльце и выступал: «Зачем она это сделала?
Главное — жизнь. Все можно понять и простить. Зачем она это сделала…» Думаю, для него превыше всего было счастье Ани. Ну, а если изменила, что ж, жизнь есть жизнь.
Валерии, как мне кажется, понимал все это и мог простить. Он, повторяю, был большой души человек. Не копался в мелочах. Не захотел быть агрономом, бросил институт, захотел увидеть свет — пошёл простым моряком на корабль, решил написать роман о целине — поехал за— тысячи километров. И уж, конечно, какая-то там измена его не перевернула бы.
— А роман он написал?
— Сказал, что собирает материал пока… А потом… До этого ли было?
Итак, Залесский тоже без пяти минут агроном.
— С Аней они познакомились в институте?
— Да, она училась курсом младше.
— Интересная собой?
— Хорошее, славянское лицо, что-то в ней было… Между прочим, у Ципова есть плёнка. Можете посмотреть.
— Кто такой Ципов?"
"— Он сейчас вместо Валерия в клубе. И ещё киномеханик. Залесский добился покупки киносъёмочного аппарата. Любительского.
После допроса Коломойцева я пошёл в совхозный клуб.
Там было холодно и сыро. Пахло гуашью. Я прошёл через коридор в зрительный зал. Никого. На окнах — тёмные шторы. Только одно, с поднятой гардиной, пропускало свет.
Грубо зашитый посередине экран, на стенах транспаранты.
Откуда-то доносились приглушённые звуки гитары.
