В Арсения Кирилловиче жила вечная тревога и страх за свою жизнь. Шаг за шагом он ускользал от своих подозреваемых, а сам оставлял следы, как будто следовал по инею. Однажды он неожиданно пригнулся к забору, прячась от чья-то тени, когда внезапно услышал знакомый бас. Здесь начинается Сломанная тень — описательный роман о страхе и слежке в весеннем Петербурге....
– Ну да! Из шелковой ленты!
– Но Сихлер уверяла…
Полина наконец удостоила материнское приобретение взглядом:
– О! Знакомое платье! Мне его в прошлом году предлагали!
– Я эту Сихлер убью! – рассвирепела Лаевская. – Это ей с рук не сойдет! Сволочь! Подсунуть мне какое-то старье!
– Да не кипятитесь вы так, маменька! Платье на вас премиленько будет смотреться!
– Прошлогоднее?
– Ну и что? В ваших летах за модой гнаться глупо, надо носить то, что к лицу.
– Что ты сказала? Княгиня, вы слышали? – громко всхлипывая, Лаевская бросилась на грудь Дашкиной.
– Что тут за шум? – в гостиную вошла обеспокоенная Ирина Лукинична.
– Попробуйте догадаться, тетушка! – Полина кивком указала на мать.
Ирина Лукинична заметила Дашкину:
– Добрый день, княгинюшка! Как здоровье Арсения Кирилловича?
Юлия Антоновна ответить не успела. Визгливый голос Лаевской разнесся по всему дому, и в гостиную потянулись обитатели – выяснять, что случилось. Софья Лукинична с ходу обрушилась на заглянувшую Змееву:
– Здравствуй, потаскушка! Вы знакомы, Юлия Антоновна? Воспитанница моего мужа! Они вместе пишут мемуары!
– Что вы говорите? – учтиво отреагировала Дашкина.
– Скоро эти мемуары закричат «агу-агу»!
Лаевская демонически расхохоталась. Ольга Змеева, замерев посреди комнаты, одарила ее испепеляющим взором. Софья Лукинична продолжала атаковать:
– Видите, как нынче воспитывают! Даже не покраснела, кикимора!
Ольга побелела и сжала в кулачки тоненькие пальцы.
– Тощая, как цапля, дунешь – улетит, – продолжала оскорбленная супруга.
– Софушка! – взмолилась Ирина Лукинична. – Замолчи!
– А между тем, княгиня, у этой бабы-яги женишок есть! Еще не муж, а уже рогат! Полный идиот!
Налединская, бросив на пол веер, вскочила со стула:
– Не смейте! Матвей Никифорович – прекраснейший человек!
– А я разве возражаю? – пожала плечами Лаевская. – Конечно, прекраснейший. И горе у нас с ним общее.
Казалось, еще слово – и Ольга взорвется; она вонзила ногти в ладони, сдерживаясь изо всех сил.
– Ой, глядите! – Лаевская моментально переключилась на нее. – Дурочка-то наша в вуали!
Блаженная обыкновенно ходила в темном коленкоровом платье, изрядно поношенном и залатанном, а на голову повязывала черный платок. В капоре с вуалью она явилась домочадцам впервые.
– Нестор Викентьевич вчера преставился, – объяснила Ирина Лукинична.
