Внутри сразу становится ясно, что именно здесь ожидает путешественника: холодные лучи неоновой подсветки освещают грязный зал с полупустыми стойками и пустыми корзинами. Перед глазами виднеется лишь один загадочный символ на стене - сердце. Здесь такая тишина, что можно услышать собственное сердцебиение — будто оно тоже неистово зелёным светом вывешено над входом, с потеками грязи и разбитыми стаканчиками....
– Не смей! – коротко и жестко произносит она. И смотрит на меня в упор, не мигая. Глаза ее, абсолютно черные в полутьме, горят и прожигают насквозь."
"Меня аж колотит изнутри от ярости, да вообще разрывает. Но я стою и не могу ее ни оттолкнуть, ни обогнуть, ни попросить не вмешиваться. Она, как чертова Медуза Горгона, одним своим взглядом превратила меня в столб. Даже все слова застыли камнем в горле. Только чувствую, как под кожей ходят желваки и на виске бьется вена.
– Лерочка, не стоит. Я сам разберусь с молодым человеком, – подсасывается к ней сбоку Карлсон.
Но ни она, ни я на него не реагируем, вообще не замечаем его. Ощущение, будто его тут и нет. Ничего вокруг нет. Только мы с ней и дикое напряжение между нами.
– Просто уйди, – цедит она, продолжая испепелять меня взглядом.
С минуту смотрю в эти её глаза, горящие и черные. И внезапно во мне будто что-то ломается, и мгновенно иссякает весь запал, все силы. И даже злость куда-то испаряется. Словно меня и впрямь подстрелили.
Я разворачиваюсь и ухожу прочь на чугунных ногах.
На автопилоте прохожу квартал или два. Или три, не знаю. Потом снова вызываю такси. На этот раз водила приезжает быстро и куда надо.
Отца дома нет, он в отъезде. Мама с Ксюшкой возятся в её комнате. Готовятся к завтрашнему новогоднему утреннику, и меня, слава богу, никто не замечает и не трогает. Я закрываюсь у себя и как подкошенный валюсь на диван.
Потом всю ночь не сплю. Таращусь в потолок, как в экран кинопроектора. А перед глазами то и дело вспыхивают разные кадры.
В четверг никуда не иду. Маме вру, что заболел. Хотя… ничего я не вру. Что это как не болезнь? Да меня так не ломало, даже когда температура под сорок была. И сил реально нет, вон до ванной еле-еле дотащился.
А после обеда ко мне заявляется Влад.
Озирается и говорит почему-то тихо-тихо, почти шепотом:
– Дома есть кто? Один? А ты чего сегодня не был?
Я пропускаю мимо ушей его вопросы. Вспоминаю, как он вчера влез, как лебезил перед бородатым, как меня обвинил во всём, и накатывает злость. Ну не злость, а так, раздражение.
– Чего тебе? – говорю грубо.
– Мне уйти? – спрашивает Влад.
Я неопределенно веду плечом, типа, вали, мне пофиг.
