Внутри сразу становится ясно, что именно здесь ожидает путешественника: холодные лучи неоновой подсветки освещают грязный зал с полупустыми стойками и пустыми корзинами. Перед глазами виднеется лишь один загадочный символ на стене - сердце. Здесь такая тишина, что можно услышать собственное сердцебиение — будто оно тоже неистово зелёным светом вывешено над входом, с потеками грязи и разбитыми стаканчиками....
И вот хоть палату для тебя отдельную выбил. Потом они с Ксюшей уехали. Да и где бы мы тут все были. Но он очень за тебя волнуется.
– Угу. А оа… каф? Леа каф?
Мама пожимает плечами.
– А что она? Нормально всё с ней. Сообщила нам и всё. Домой к себе поехала, как я поняла.
Ну и слава богу. Медсестра снова заглядывает в палату и что-то бурчит.
– Сейчас-сейчас, – отвечает ей мама. Потом наклоняется ко мне, целует и шепчет: – Поправляйся, сыночек. Мы днем к тебе приедем. Что-нибудь хочешь? Привезти тебе что-нибудь?
– Мм, – качаю я головой.
"После того, как уходит мама, в коридоре, слышу, начинается суета. Везде зажигается свет, слышатся шаги, голоса, лязганье, хлопанье. Я в очередной раз пытаюсь встать и, хоть и через силу, у меня получается ну во всяком случае сесть.
К семи утра я уже, держась за стеночку, доползаю сам до уборной. На самом деле не такой уж это и подвиг, учитывая, что туалет в палате. Но эти пять метров кажутся мне чуть ли не восхождением на Эльбрус. Над умывальником висит зеркало.
Завтрак мне приносят в палату. Ну какой завтрак? Только кружку какао с трубочкой. Я его, конечно, выпиваю, точнее, треть от силы. Всё остальное проливаю на себя. Хорошо хоть родители принесли мне запасную футболку.
Тут с обходом приходит врач. Слава богу, мужик. Перед женщиной было бы стремно.
Смотрит снимки, щупает меня. Осчастливливает в итоге, что эти скобы во рту у меня на три или даже четыре недели. Я ему опять мычу, но уже, кстати, внятнее, чем сразу. Он, по крайней мере, отвечает в тему:
– Дней десять придется побыть в больнице. Броди поменьше. Больше спи. Скорее поправишься. А пить ещё приноровишься. Это ты с непривычки. И к шине привыкнешь через пару дней. Есть? Ну, никак. Только бульоны.
Я слушаю его и думаю: капец, как жить-то?
Но порефлексировать вволю мне не дает какой-то мужик. То есть следак. Проходит в палату с папочкой. Сует мне снимки. Как я понимаю тех упырей, что напали на Леру, ну и меня отмудохали. Спрашивает, они, не они? Киваю, они. Сует мне ручку бумагу подписать.
