Почему-то мне не хочется, чтобы он меня видел сейчас. Даю отмашку, что мы готовы.
– Еще не все, – расплывается в довольной улыбке усач-предводитель и вручает нам тюбетейку и платок любимой расцветки моей пра-пра-бабки, а сам идет шептаться с музыкантами, которые до этого исполняли что-то спокойное и ненавязчивое.
– Он свадьбы не попутал? – пыхтит мне в ухо Егор. – При чем тут мы и восток?
Но выяснять уже некогда: раздается заводная музыка с какими-то и правда восточными переливами. А мы с Егором, переглянувшись, неожиданно вдохновляемся и несемся вдоль линии гостей, которые выстроились на нас поглазеть. Он нахлобучивает тюбетейку, я кручу на плечах платок. Выбежав на свободную площадку, мы начинаем кружить друг вокруг друга, и чем громче аплодисменты, тем мы сильнее стараемся.
Пляшем, как будто нам заплатили за этот концерт. Мелькают знакомые и незнакомые лица, я даже успеваю заметить Матвея Сергеевича, но нам уже все равно. Мы разошлись, нас признали. На последних секундах я срываю с Егора тюбетейку, а он выхватывает платок и делает вид, что утирает безутешные слезы. А финалим мы, бросив оба атрибута на землю и взявшись за руки.
Аплодисменты долго не утихают. Мы, довольные, улыбаемся друг другу. Ничего так встряхнулись. Тамада умиленно трет уголки глаз. А какая-то девушка, подойдя к нам, сердечно благодарит:
– Спасибо вам большое! Дядя Акбарс тронут тем, как вас вдохновила наша музыка. Он не верил, что на ваших свадьбах можно танцевать с такой душой.
Мы вежливо улыбаемся, отходим с Егором в сторонку и избавляемся от чужой одежды. Оставляем ее на стульях. Сами, от греха подальше, отходим на значительное расстояние. Может, сегодня нас уже не найдут?
– Кто такой дядя Акбарс? – спрашиваю я, отдышавшись.
– Если и родня, – отвечает Егор, – то это родство еще туманней, чем у меня.
Оглянувшись, мы наблюдаем, как этот усач о чем-то беседует с хозяином дома. Ладно, пусть. Главное, что молодоженам понравилось: я видела, как они нам аплодировали и улыбались. Теперь можно и отдохнуть.
– Такая женщина, и отсиживаться? – раздается рядом со мной укоризненный мужской голос. – Предлагаю потанцевать!
Повернув голову, смотрю на седого мужчину лет… Да и не скажешь, сколько ему – за шестьдесят, возможно, лет семьдесят. А держится хорошо, военная выправка, глаз лукаво горит.
– Михалыч, – представляется он.
– Пойдем, Ирина, покажем, как нужно!
– Да я не то чтобы особо умею…
– Уметь должен мужчина. А женщина – подчиняться.
