Автор
Олеся продолжала убаюкивать Анютку колыбельной, когда в комнату заглянул муж. Дочь уже казалась взрослой особой среди маминых руки, словно выросшая за секунды. Теперь Анютка предпочитала спать только на маминой груди и Олеся продолжала петь колыбельную с осторожностью, боясь прервать тихое торжество детства....
Я приоткрываю дверь, убеждаюсь, что в коридоре никого нет, и мы с мандаринкой украдкой идем умываться.
После, вооружившись хрустальной вазой из бабушкиной комнаты, совершаем набег на кухню. Удивляюсь, никого там не застав. Похоже, «хозяева» с утра ушли на работу. И даже убрались после вчерашнего. Потому что ни осколков, ни капель крови я не обнаруживаю.
Быстро разогреваю оставшийся суп для Ани. Еды осталось ровно на одну порцию. Я выпиваю залпом стакан воды и кормлю дочь. Поем где-нибудь в другом месте. Спасибо, Рита, за гостепреимство.
Надо убираться отсюда, пока никого нет. Я не чувствую себя тут в безопасности. В следующий раз могу не вырваться так просто. Я не имею права рисковать Аней. Страшно представить, что с ней будет, если меня не станет…
Наспех засовываю вещи, которые успела достать из сумки и одеваю дочь. Окидываю комнату прощальным взглядом и с вещами наперевес и дочерью в другой руке выхожу в коридор. Одеваюсь, смаргиваю злые слезы и покидаю бабушкину квартиру. Наверно, навсегда.
На улице за ночь снегопад не только не успокоился, но валит так же плотно и сильно, как вчера. Я выдыхаюсь буквально через десять минут. Вещи оттягивают плечи, Аня капризничает и просится на руки. Я думала дойти до метро, там вроде есть пару хостелов…Но до него пешком идти еще минут двадцать…
– Мама, мама! Той! – Аня останавливается посреди улицы и хнычет.
– Мандаринка, давай еще немного походим, погуляем, а? – опускаюсь на корточки и едва удерживаюсь на ногах – голова кружится, перед глазами черные мушки.
– Неть, неть! – сильно качает головкой, еще и ножкой топает. Смотрит на меня, насупившись. А, заметив, что мама не спешит выполнять ее просьбу (вернее, переводит дух), плюхается на попку прямо посреди улицы.
Руки опускаются. Отчаяние топит с головой. Я тону в нем, и никто не подаст мне спасительного кислорода.
Тяжело вздыхаю, сцепляю зубы и насилу улыбаюсь дочке.
– Ну, ты чего, мандаринка? – поднимаю ее на руки и чмокаю в носик-пуговку, вызывая задорный и звонкий смех крошки.
Я плетусь, как беременная улитка. Ноги и колесико чемодана вязнут в снегу. С меня катится пот, а ледяной пронизывающий ветер забирается под куртку и заставляет трястись от холода.
Останавливаюсь у дороги, чтобы перевести дух. Земля и небо меняются местами. Опускаю дочку на землю под ее возмущенный вопль. Опираюсь о столб и прикрываю глаза на секунду.
