Взглянув на изможченное тело ее трофея Ренцо — почти выжженное жестоким обращением и недостатком пищи, сердце у нее сжалось. Теперь красоты мало что осталось: кровоподтеки на бледном лице, обнаженное тело едва не прозрачное от истощения. Клетка — маленькая как кошачья гостиница, а Ренцо в ней смотрится почти неузнаваемым — его глаза застыли в ожидании....
Я залез на нее, ухватился за козырек, и на крышу. Покосилась, наверно, когда я прыгал, так не достать. Мэй… ну, ты чего…
— Ты ненормальный… — она прижалась к нему."
"— Есть немного, — он гладил ее по спине, а потом его руки скользнули к талии, обхватили. — Мне всегда говорили, что в армии самое место, есть хоть какая-то польза от моей дури, — он чуть сжал пальцы, отстраняя ее от себя… — Мэй…
В его голосе послышалось что-то непривычное.
Его глаза…
Мэй показалось, все сжимается внутри, и так…
— У тебя воротничок криво… — шепнула она, поняла, что голос дрожит.
У него дрогнули ноздри. Неровный выдох…
— Мэй… я люблю тебя — по-джийнарски шепнул он.
— Я тоже тебя люблю.
Глядя ему в глаза… и уже совсем не глядя, потому что сложно целоваться и смотреть. Все так быстро. И невозможно оторваться. У него волосы мокрые и пахнут мылом. Вчерашнюю шишку еще можно нащупать, но почти не осталось ничего… осторожно, он едва заметно морщится, когда она дотрагивается.
Сейчас.
Немного страшно. Но еще страшнее, что он сейчас отпустит, и ничего не будет. А потом расстанутся, и больше никогда… Как долго еще они вместе?
Его пальцы натыкаются на застежку ее платья на спине.
— Да… — шепотом, едва слышно говорит она. Ведет по его спине ладонью и неуверенно собирает, сминая край рубашки, которую он так и не успел заправить… сминая, но не решаясь.
Он зажмуривается.
— У нас совсем нет времени, — говорит чуть хрипло, облизывает губы.
Но не отпускает, даже не думает.
Тогда Мэй залезает под рубашку сначала одной рукой, потом второй, касаясь его спины. И по телу проходит дрожь.
Сейчас.
Пусть быстро.
Немного страшно все равно. Но ведь он не сделает ей больно, все будет не так…
Подгибаются ноги.
— Боишься? — спрашивает он.
Она кивает, всхлипывает.
— Вечером, — говорит он, его голос совсем чужой, его руки держат ее так крепко и так жадно. — Мы вернемся сюда. Так будет правильно.
— Нет. Я сойду с ума до вечера, — честно говорит она.
Выдох, короткий и судорожный. Он подхватывает ее на руки. На кровать.
