В темной комнате было чувство заброшенности и пропадения жизни. Панели потрескались, кровать застыла на месте, как будто сглаженная временем. Лишь зловещий свис у люстры напоминал о жизни, словно расколовшаяся ветка. Все вещи казались мертвыми и ненужными, создавая атмосферу затухания и отчаяния....
Слово-то какое мерзкое! И ни один из них не захотел вникнуть в суть дела, почитать предыдущие показания, попробовать увидеть истину.
Долгая речь дана Збежича, короткая — судьи… И вот уже горькое и безнадежное слово подхватили заседатели, а за ними и праздные зеваки, столпившиеся у здания суда. «Убивица! Смерть убивице!» — кричали они, когда стражники тащили меня в тюрьму. А я только выше вскидывала голову и смотрела на небо, чтобы не замечать искаженных злобой и жадным любопытством лиц, не видеть раззявленных ртов, не реагировать на вылетающие из них ругательства и проклятия.
— Эй, ты там живая? — не унимался первый стражник.
— Да оставь ты ее, Раздан, — осадил его второй. — Идем лучше в картишки перекинемся, пока смена не закончилась.
— И то дело, — крякнул первый, и за дверью послышались удаляющиеся шаги.
Я перевела дух и снова потянулась к окну. К тому крошечному кусочку надежды, что, несмотря ни на что, у меня оставался.
Штефан
Кравер встретил их ярким солнцем и свежим, пропахшим солью и старыми рыболовными сетями воздухом.
— Слышь, командир, — негромко сказал едущий с ним бок о бок Давор.
— Такое ощущение, что здесь происходит нечто, о чем мы пока не знаем, — посерьезнел и Гойко. — Эй, малец! — подозвал друг мальчишку-разносчика. — Куда все так торопятся?
— А вы что, не знаете? — парнишка перехватил поудобнее плетеную корзину с рыбой и поднял чумазое лицо, на котором застыло жадное предвкушение. — Убивицу поймали! На закате на главной площади казнь будет! Там уже и эшафот готов!
— И что за убивица? — уточнил Гойко.
— Нет, милостивый дан, — мотнул головой мальчишка. — Девица. И красивая, как фея. Да только вот, сказывают, душу рагжу продала, столько народу погубила, не счесть! Говорят, она их чарами своими заманивала и убивала, а потом в крови убиенных купалась, а сердце и печень сырыми съедала.
— Так и говорят? — хмыкнул Гойко. — Брешут, поди."
"— Вот чтоб мне с места не сойти! — вскинулся парнишка.
