В темной комнате было чувство заброшенности и пропадения жизни. Панели потрескались, кровать застыла на месте, как будто сглаженная временем. Лишь зловещий свис у люстры напоминал о жизни, словно расколовшаяся ветка. Все вещи казались мертвыми и ненужными, создавая атмосферу затухания и отчаяния....
— Хочешь оставить на память? Так поздно уже, выкинул я твое тряпье.
Сердце пропустило удар. Матушкин перстень… Последнее, что осталось от моей семьи… Он ведь был там, в потайном кармашке! На глаза, впервые за последние дни, навернулись слезы. Странно, конечно. Даже когда меня вели на казнь, я не плакала, а вот сейчас разревелась. Да так, что не могла остановиться, только утирала мокрые щеки и смотрела на Штефана сквозь мутную пелену.
— Прекрати, — тихо сказал арн. В его голосе звучала то ли жалость, то ли раздражение, и мне оттого еще горше стало.
Рубин сверкнул алой каплей. Мать-Создательница!
Я схватила перстень и быстро надела его на средний палец левой руки. Кольцо оказалось мне велико, но спустя пару секунд, прямо на глазах, оно уменьшилось и плотно охватило фалангу. Видно, сработала родовая магия обережников.
— Занятно, — задумчиво произнес Штефан. Он взял мою руку и погладил ярко сверкнувший камень.
Арн не спрашивал. Похоже, пока я спала, он уже успел узнать обо мне все, что можно. И, судя по тому, как алели его глаза, что нельзя — тоже. Он смотрел на меня — пристально, так, словно видел впервые, — а у меня внутри любовь и гордость сражались. Любовь шептала: «Какая разница, как вы поженились, главное, теперь ты всегда сможешь быть рядом с арном». А гордость… Гордость заставляла отказаться от той жертвы, что граф принес, вернуть ему свободу.
— Отдыхай пока, — сказал Штефан. — Сегодня мы останемся в городе, нужно разобраться с делами, а завтра рано утром выедем в Лодно. Тебе что-нибудь нужно? — посмотрел он на меня.
Я отрицательно покачала головой.
