В темной комнате было чувство заброшенности и пропадения жизни. Панели потрескались, кровать застыла на месте, как будто сглаженная временем. Лишь зловещий свис у люстры напоминал о жизни, словно расколовшаяся ветка. Все вещи казались мертвыми и ненужными, создавая атмосферу затухания и отчаяния....
Ему оставалось только надеяться, что письма благополучно найдут своих адресатов и те ответят на его предложение согласием.
Штефан распахнул створки и выглянул наружу. Небо на востоке уже начинало сереть. Еще одна ночь подошла к концу. Непонятно почему, эта мысль вызвала сожаление. Он и сам не мог сказать, откуда взялось это странное, ноющее чувство — то ли тоски по чему-то несбыточному, то ли…
Рагж! Не будет он каяться. Он ничего не обещал Илинке, просто взял то, что она сама ему отдала, так почему же чувствует себя подонком? И почему проклятая совесть гложет, который день покоя не дает?
Штефан подставил лицо прохладному ветру и прикрыл глаза.
Штефан сжал виски. Глупо… С собой-то можно и не лукавить. Не хочет он ни от чего избавляться.
Он оторвался от окна и решительно подошел к двери спальни.
Илинка
Я глядела в темный потолок и прислушивалась к тихим звукам, доносящимся из гостиной.
Душа заныла от желания пойти к Штефану и забрать то письмо, что я написала. И снова оказаться в объятиях рук, что умели обнимать так нежно и сладко. И забыть о гордости. Позволить себе быть счастливой.
«Опомнись, Элиния, — вмешался разум.
