В темной комнате было чувство заброшенности и пропадения жизни. Панели потрескались, кровать застыла на месте, как будто сглаженная временем. Лишь зловещий свис у люстры напоминал о жизни, словно расколовшаяся ветка. Все вещи казались мертвыми и ненужными, создавая атмосферу затухания и отчаяния....
— Не навязывайся мужчине, который любит другую, не становись посмешищем в собственных глазах!»
А сердце болело, не хотело признавать доводы рассудка, рвалось к Штефану…
Шаги замерли перед дверью, и я замерла вместе с ними. Зайдет? Или нет?
Дыхание сбилось. Только бы вошел! Нет, лучше бы не заходил…"
"В предрассветных сумерках было видно, как опускается бронзовая ручка, как медленно открывается дверь, как на пороге показывается темная фигура…
Я прерывисто вздохнула и крепко зажмурилась. Не буду смотреть. Не смогу.
А шаги все ближе. Вот Штефан пересекает спальню, вот останавливается у постели… Мать-Создательница! Я почувствовала, как моей щеки коснулась теплая ладонь, и едва сумела унять пустившееся вскачь сердце.
— Элиния.
Я затаилась, боясь себя выдать.
— Я ведь знаю, что ты не спишь, — тихо сказал арн.
Ох, как же трудно было лежать неподвижно! Слышать любимый голос, ошущать ласковые прикосновения и бороться с собой, с собственным сердцем, что птахой глупой в груди билось, с душой, что наружу рвалась.
— Сердишься на меня? — последовал напряженный вопрос.
Создательница! Да как же я могу сердиться на человека, спасшего меня от смерти? Нет, конечно же нет!
— Хочешь, чтобы я признал свою вину? — голос зазвучал глуше, а пальцы обвели контур моих губ, коснулись шеи и соскользнули вниз, к вырезу сорочки.
Дыхание сбилось. Внутри теплом обдало. И так захотелось забыть обо всем и поверить, что не просто так арн на бедной служанке женился.
— Хорошо. Признаю.
Арн сказал это почти через силу. И руку убрал, а мне без нее так одиноко стало! И холодно.
— Посмотри на меня, Элиния, — услышала я тихий шепот, в котором появились какие-то незнакомые нотки. — Открой глаза, девочка.
Я почти помимо воли взглянула на арна и… пропала. В его взгляде горело то, на что я даже в самых смелых фантазиях надеяться не могла.
— Я не мастер говорить, — словно в подтверждение моих мыслей произнес Штефан. — Запомни одно. Ты — моя жена перед богами и перед людьми. Я не могу пообещать тебе тихой и спокойной жизни, но клянусь защищать и оберегать от всего, что может причинить тебе боль.
