В ночной тиши комнату прорезался холодный свет лампы. Медленно медсестра вводила иглу под предплечье, точно точила острым остроконечным ножом на поражение душевную связь жертвы и убийцы. Голова безжизненно свалилась на столик, оставляя за собой мерцание тени.
"
"– Хорошо, – сказал Чиун и ударил пальцем в спину Римо, между ребер, мгновенно превратив его в лежащего на полу беспомощного инвалида. Римо показалось, что кто-то раскаленными клещами отламывает от позвоночника нижнее ребро, причиняя такую боль, что он не мог ни застонать, ни заплакать.
Прошли длившиеся вечность секунды, и Римо смог сперва заплакать, потом начал дышать, но встать не мог и остался лежать на полу, весь дрожа. Чиун сказал:
– Хочу, чтобы ты запомнил: никогда не выгляди опасным в глазах человека, с которым собираешься сразиться.
Когда к Римо вернулся дар речи, хотя подняться на ноги он все еще не мог, он сказал:
– Ты, желтое ублюдочное дерьмо. Останови боль.
– Я слишком тебя люблю, чтобы сделать это.
– Ты, подонок поганый! Прекрати боль.
– Нет, сын мой.
Тогда Римо попытался воздействовать на Чиуна по-другому:
– Ты похож на китайца!
Он знал, что Чиун китайцев ненавидит почти так же, как жителей соседней деревни.
– Не пытайся заставить меня лишить тебя этого урока. Я вложил в тебя слишком много, чтобы отбирать подарки. Ты ведь понимаешь, что мне больше никогда не удастся подловить тебя еще раз на том же, на мнимой слабости. Я, в некотором роде, отдал тебе часть своего будущего, часть своей жизни.
– Я всегда знал, что ты опасен, желто-китайский мерзавец.
– Да, но не настолько.
– Хорошо, хорошо, извини. Я понял. Останови боль, пожалуйста.
– Истинная любовь не позволяет.
– Тогда возненавидь меня, – простонал Римо. – Возненавидь меня. Бога ради, и прекрати эту чертову боль.
– Нет. Дар есть дар.
– Твоя щедрость меня убьет, ты, ползучий рыбоядный презерватив. Когда это пройдет?
– Боль может остаться навсегда. Это пожизненный дар.
Со временем боль слегка притупилась, но не уходила, и день за днем Римо умолял Чиуна сделать что-нибудь. По ночам он не давал старику спать. И на второй неделе Чиун, который мог вытерпеть почти все, кроме недосыпа, сдался.
Римо надоедал ему в предрассветной темноте.
– Все еще болит, ты, садист.
Тут Чиун устало поднялся с циновки и сказал:
– Прости меня, сын мой. Я, конечно, тебя люблю, но не до такой степени. Я должен выспаться.
