Автор
Утро наивыsonianски прекрасное: огромная постель в окнах с видом на снежные елки и новогодние гирлянды, как в сказочном фильме. Я не могу поверить своим глазам — красота такого рода описана в книгах Снегурка в постели, но сейчас это уже реальность.
Все внутри сжимается, пульсирует бешено и ритмично.
И нет, я не кончаю.
Потому что так не кончают.
Так — улетают с этой гребанной планеты, прочь. Рассыпаются на миллионы звездных осколков.
Которые потом, конечно, можно собрать. Но вот результат не факт, что будет первоначальным.
Не может человек оставаться прежним после такого. Не может.
Сквозь грохот разлетающегося сознания слышу тихий рычащий стон, бешеные финальные рывки в меня, болезненную хватку жестких пальцев на бедрах.
И все заканчивается. Вселенная, разбившись, складывается в нужный паззл.
Остаётся только полная пара и горячей воды душевая. И мы, сплетенные телами так, что, кажется, разделиться невозможно. Нереально. Да и незачем.
— Ну что ты, Снегурка, — шепчет мне Вик, — не плачь."
"Откуда он знает, что я плачу, учитывая полную пара и влаги кабинку, загадка.
Но он прав, мой подполковник.
Я и в самом деле плачу.
Удивительно, почему теперь, когда все позади?
Почему не там? В том страшном месте, откуда он меня забрал?
Но там я словно знала, что нельзя.
На смех истерический — да.
На ненависть ко всему происходящему — обязательно.
На злость к подполковнику, допустившему такое — само собой.
Но вот только не на слезы.
Я интуитивно чувствовала, что нельзя быть слабой. Просто нельзя показывать никому, насколько мне страшно, насколько мне дико.
Я помнила из распоряжений генерала слова про кресло, сразу поняла, что именно он имел в виду, и невероятно испугалась. От одной только мысли, что со мной могут такое сделать, становилось физически плохо.
Но показывать это кому-то? Нет уж.
По детдомовскому опыту я знала, что слезы, сопли и «я такая маленькая, несчастная и голодная» тут не прокатят.
Казенный дом, казенные люди.
А потому держалась изо всех сил.
На удивление, обращались со мной вежливо. Никто не бил, не лапал, не досматривал больше.
Заперли в камере-одиночке и оставили в покое.
Конечно, я за этот час, что там находилась, чего только не надумала. И на стену не лезла лишь потому, что была уверена: за мной смотрят.
Не дождутся, гады!
Мыслей, за что и почему так со мной, не было.
За недолгую жизнь привыкла к тому, что ты — бесправная букашка, которую просто жерновами перемелет и все. И пикнуть не успеешь.
И то, что я, вроде как, была под защитой подполковника, настолько смешно, на самом деле…
Потому что… Ну где он, и где я? Он мне ничего не обещал, ничего не говорил.
Ну да, трахал.
