В тесной комнате без окон скрывался тревожный парадокс — две души, истощенные борьбой и надеждой на выздоровление. Они искали прикосновение к свободе в гнетущей упорядоченности, хохотали безумной песней жизни над привычным концом. — Этот рассказ охватывает момент сознательного выбора, когда боль становится толчком к взрыву, и как слабое человеческое желание превращается в невероятное подлинное бессмертие....
— То ты, а то он, — не согласился я. — Наш Муслимчик страдает звездной болезнью в острой форме, а гордыня, друг мой, страшная штука! Вот увидишь, будет он в клубе, обязательно будет!!!
* * *«Центурион» располагался в северной части города и занимал отдельное трехэтажное здание с претензией на готику. Над дверями сияло разноцветными огнями огромное панно с названием клуба и стилизованным изображением двух полуголых мужчин, сцепившихся в жестокой схватке. Неподалеку от входа, на обнесенной цепями автостоянке, теснились дорогие иномарки.
— Чиго хочишь? — недружелюбно осведомился он.
— Внутрь пройти. У вас тут вкусно пахнет, — вежливо ответил я.
— Поройся в памойка, русский собак! Можат, кост найдош. А я тибе памагу! Морда туда суну! Га-га-га! — в восторге от собственного остроумия работник кухни громогласно заржал, попытался ухватить меня за воротник, но не успел. Не став баловать пьяного хама особыми изысками, я немного присел, саданул ему кулаком в пах и, когда он согнулся, добавил локтем по затылку.
— Давай в дом затащим, а то околеет на морозе, — шепотом предложил Костя.
— Давай, — согласился я, подхватывая детину за ноги.
Сибирцев взялся спереди.
