Сильно виноват был правитель Лунного царства перед дочерью. За то, что не смог уберечь мамку, за то, что не защитил ее, кроху, смолчав, когда девочку отсылали в гостевой дом. За то, что не умел противостоять царице, которая не иначе как приворожила его, ведь трудно объяснить даже самому себе, почему ни разу не отказал, безропотно принимая любую кривду, вырвавшуюся из ее уст, за правду.
Взять хотя бы тот самый первый раз, когда он после удачной охоты остановился у своего воеводы – друга и главного помощника. Ночью Ирсения пришла в покои, отведенные государю, и возлегла с ним, а наутро Берелив, как ни старался, ничего не вспомнил, кроме того факта, что удивился, как охрана постороннего пропустила. Стража, должно быть, подкуплена была. Или спала крепко. Ничего не видели, ничего не слышали. Опоили?
Доказательством греха служили испачканные простыни на кровати Ирсении, а не на его. Откуда? Говорят, сам пришел. И слуги тому поручители. Видели. Вот и следы есть – свеча капала, оставляя по всему пути восковые пятна. Но откуда ему вообще знать, где дочки воеводы спаленка?
Снасильничал? Да отродясь за ним такого не водилось…
И нет бы воспротивиться, провести дознание, а то и казнить в назидание остальным заговорщикам, пошел за невестой в храм как телок на заклание. С улыбкой и готовностью во всем потакать.
За всю жизнь лишь десять дней, десять коротких дней был он по-настоящему счастлив. И не с Ирсенией, к которой до сих пор сохранилась болезненная тяга, а с Ходицей, что нашла его в заснеженном лесу раненного, невесть как отогнала волков, на тут же сооруженных волокушах дотащила до хижины и выхаживала, выхаживала, выхаживала.
Ходица… Ее имя было созвучно с холодной водицей, что уймет боль, очистит раны, заживит их. Зацелует, залюбит. Одарит лаской. Такой, какую никогда Берелив не получал от капризной супруги, наказанной вместе с ним за спесь и гордыню бездетностью.
Он был счастлив, пока охрана разыскивала своего царя, чьи следы занесла снежная буря. И не государем он был в той уютной хижине, а простым мужчиной, охотником, попавшим в беду.
Через девять месяцев словно позвала. Стало невозможно находиться во дворце, душа рвалась в дальний лес. Собрал ватагу охотников, псов, натасканных на дичь, и уехал в ночь.
Как не заблудился? Вела, должно быть, золотая звезда, которая и в ту ночь, перед бураном, слепила глаза, когда он обессиленный лежал рядом с погибшим конем. На нее и сейчас Берелив смотрел и молился, чтобы успеть.
Не успел. Ходица умирала.
