В другое время я, возможно, была бы уязвлена тем, что он отстранился, но речь сейчас не обо мне. И не о наших с ним отношениях. А о тех ужасных, ужасных вещах, которые происходили с Хадсоном до того, как у него завязались отношения со мной. И о глубоко сидящей в нем психологической травме, связанной со всеми ними.
Я вдруг осознаю, что это самое трудное, о чем Хадсон когда-либо просил меня, – позволить ему прорабатывать это в собственном темпе. Но в этом же и состоит любовь, разве не так? Давать тому, кого ты любишь, все, что ему нужно для счастья, – даже возможность отстраниться от тебя.
А посему вместо того, чтобы попытаться заключить его в клетку моих объятий или успокоить как-то иначе, я позволяю ему уйти одному.
После того как Хадсон принимает душ и вспоминает, как дышать, мы возвращаемся в кабинет Куратора.
Сейчас уже почти десять часов утра, осталось всего несколько часов до того, как она вернется из мини-отпуска. И я бы погрешила против истины, если бы сказала, что я не готова вернуть все это ей. Ну, может быть, ей и ее помощнице, потому что ей однозначно нужна помощница, но все же.
Это тяжелая, мучительная работа, и мне хватает ума, чтобы понять, что у меня нет запаса эмоциональной прочности, чтобы выполнять ее в течение хоть сколько-нибудь долгого времени. Я рада, что существуют люди, способные смотреть человеческим страданиям и порочности в лицо и все же находить путь к порядочности и доброте. Но сама я не такой человек.
– Что это значит? – спрашивает Хадсон, когда я поднимаю телефон, чтобы показать его ему. Но он уже переносится вниз по лестнице, и я, быстро превратившись в горгулью, лечу за ним.
Примерно тридцать секунд спустя мы врываемся в зал с телевизорами и обнаруживаем, что Флинт, Джексон, Хезер, Иден и Мэйси выглядят так, будто их переехал огромный грузовик.
– Что с вами? Вы в порядке? – спрашиваю я, кинувшись в середину зала, где они сидят, развалившись на своих стульях, улегшись на столы и свесив руки, в которых зажаты ручки.
– Думаю, я больше никогда не буду в порядке, – бормочет Джексон. – Думаю, больше ничто никогда не будет в порядке.
– Что произошло? – спрашиваю я и поворачиваюсь, чтобы оглядеть экраны в поисках атомного взрыва или еще какой-то катастрофы чудовищных масштабов.
Но изображения на телевизорах выглядят так же, как когда мы ушли. Ужасными и чудесными, жестокими и прекрасными… обычными. Такими же, какими бывают всегда, такими же, каким всегда бывает наш мир.
– Южная Америка, – наконец шепчет Флинт.
– Африка, – одновременно произносит Джексон.
Мэйси качает головой.
– Это была Северная и Южная Америка.
– Скорее уж Европа, – фыркает Иден.