Автор
Весны ритмы заставляют город вспомнить старые обиды и злость. Вот она — середина дня, дворник несет свой гнев к коллегам, а вечером мужик на соседнем подоконнике молчит, наблюдая, как женщина рядом с ним делает ту же самую шпору. В окне соседнего дома – новая картина: и там стоит жена, тоже ожидая своей очереди за чаем. Все это в одном доме, каждому — свой взгляд на мир....
Пришлось вернуться к песочнице."
"Вернувшись, села на нее и беззвучно завыла. Как собака, у которой умер хозяин. Безнадежно и протяжно.
Навывшись всласть, уже трижды перечеркнув всю прошедшую жизнь, успокоилась и дала себе отчет в том, что потеряла все, чего добивалась, идя дорогой разочарований и потерь. Все, даже паспорт и туфли. Глядя на осевшие тугими каплями купола, вспомнила слова батюшки, услышанные, когда после расставания с Мишкой ходила в церковь. Человек пришел в этот мир нагим, нагим из него и уйдет.
Я заходила во двор, зная, что где-то неподалеку обязательно несет службу охрана. Времена ныне такие, что и церкви охраняют при помощи вневедомственной охраны и частных охранных фирм, а раньше бывало, не охраняли, и ворота к храму всегда были открыты… Поняв, что в мой лексикон вместо слова «церковь» закрался «храм», я убедилась в том, что следую в верном направлении.
Вон купальня, где я крестилась в двадцать семь лет, а вот этот одноэтажный домик, где тускло, в глубине помещения светит какой-то ночник, наверняка сторожка. Прокравшись к окну, я воровато заглянула внутрь.
Если постараться и не взрывать рядом с ухом этого деда новогоднюю хлопушку, из церкви можно вынести все, включая алтарь. Проснется дед только утром, и первым делом, продрав глаза, обязательно прикрикнет на толпу милиционеров, собравшуюся внутри ограды: «Покиньте двор, храм с десяти».
Интуиция направила меня не к центральному входу, а вокруг. Понятно, что под куполом, напротив иконостаса, батюшка ночевать не станет. У него своя обитель. Наверное, эта дверь в нее и ведет. Секунду покусав губы, я уже решила выбираться обратно на улицу, но холодный бетон так жег ноги, что я подняла кулак и постучала в дубовую дверь. Если бы она открылась, я бы перекрестилась. Но креститься нужды не было, дверь по-прежнему стояла передо мной неподвижно, напоминая, что на дворе половина третьего ночи.
Постучала еще, на этот раз более настойчиво, чтобы у того, кто этот звук слышал, исчезли всякие надежды на то, что я, не достучавшись, могу уйти. Чтобы уверовал, что я буду долбиться сюда до рассвета.
Обозлившись, что теперь мне закрыта дорога даже в церковь, я подняла кулак и стала барабанить без остановки. Или разобью руку, или у меня случится сотрясение, или мне откроют дверь.
