Похрен на всех, кто таращится вслед. Может, в том и ошибка, что изначально шел на поводу с этими прятками.
– Это что было?.. Чара нашу Богданову унес?
– Твою мать… Чарушин…
Вот вам и твою! Мне тоже охота буквально орать матом. Особенно, когда отпускаю Лизу, и она сразу же толкается, чтобы молча уйти.
– Что ты снова устраиваешь? – торможу вполне аккуратно. Хоть внутри все и кипит, сжимая ее плечи, силу контролирую. – Давай, поговорим.
Вчера ведь, когда украл ее на дачу, так и не удалось это сделать. Все отведенное время провели в тишине, обнимаясь. Даже не целовал ее! Все на грани прошло. Столь сильные чувства вспороли душу, выговорить хоть что-то казалось нереальным. Подрывало нутро так, что самому было страшно оттого, что оттуда может посыпаться.
– Артем, – называя по имени, выдает какую-то искусственную сдержанность. Такой ее видел разве, что в самом начале. – Разговаривать не о чем.
– Да что ты?! – вырывается у меня жестко. – К чему, блядь, эта дутая чопорность? Ты же не такая. Я тебя знаю.
– Плохо знаешь, – не меняет интонаций.
Но при этом вовсю краснеет.
Отлично, пусть смущается. Хоть что-то.
– Вчера ты говорила, скучаешь.
Глаза Лизы в ужасе расширяются. Понимаю, что грязно играю. Но, походу, иначе уже не получится.
– Ты… – выдыхает укоризненно. Да и взглядом, конечно, последнюю шкуру снимает. – Ты используешь запрещенные приемы.
– И? – умудряюсь ухмыляться. И только сам ведь знаю, что на самом деле подавить пытаюсь. – Правду ведь говорю. Ну и что, что козырь? Главное, не вру. В отличие от тебя.
Лиза судорожно тянет носом воздух, сглатывает и обещает:
– Больше у тебя таких козырей не будет!
Сжимаю зубы настолько, что скрипят они. И все равно никакого ебаного облегчения это не приносит.
Толкает, чтобы уйти. И я отпускаю. Отпускаю, чтобы не сказать на эмоциях что-нибудь, о чем позже придется жалеть. Что-нибудь страшное.
Выхожу на улицу, чтобы продышаться. К своему, совершенно бессмысленному раздражению натыкаюсь в курилке на Тоху.
– Перестань за ней бегать, – бормочет тихо, едва совершаю первую затяжку. И бесит ведь по всем фронтам, но интонации не дают гневу команду на вылет. Улавливаю волнение и какой-то ебаный стыд за меня, дурака. Меня! – Правда, Чара, харэ. Не стоит. Ни хера она не стоит, чтобы так унижаться.
– Не стоит? – выдыхаю глухо. – Да что ты, блядь, знаешь?! – срываюсь нехарактерно.
Если Тоха вскочит, сцепимся ведь. И никто не разнимет.
Но он сидит. Даже когда нависаю, не двигается.
