Вечерний дождь мягко стучит по оконной раме. Внутри — стол увитый свежими цветами и мерцающими бокалами вина. Я смотрю на карпачо и паэлью, словно погружаюсь в непростые мысли о любви и природе, каким-то образом связанных вместе. Ощущение магического сочетания воздуха, воды и летящих ярких звезд в ночи — это то, что делает жизнь здесь особенной.
– Ах, вы – родственники Белова. Нас предупредили на ваш счет.
Она замечает наше с Полиной состояние и говорит очень благожелательно.
– Не волнуйтесь так. Врач его уже посмотрел. Он в терапии. И документы его вы не привезли?
Паспорт был у Матвея во время похищения. На месте происшествия его не нашли. У меня с собой его ксерокопия и медицинский полис. Отдаю документы, администратор что– то заполняет.
– Он в 8 палате. На втором этаже. Можете подняться. Туда же подойдет лечащий врач.
Мы с Полиной торопливо идем на второй этаж. На шестой день после родов показывать рекордные результаты у меня не получается. Особенно тяжело дается лестница. Полина поддерживает меня под локоть.
– Олесь, ну, все уже. Если бы было что– то плохое, она бы сказала.
Да, наверное. Хотя поведение персонала озадачивает. Попробуйте прорваться в какую– нибудь больницу. Сомневаюсь, что это получится сделать легко. Кто же позаботился о том, чтобы мы могли попасть сюда?
Вот и дверь с номером 8. Сердце заполошно бьется в груди, когда оказываюсь внутри. Палата одноместная, а в коридоре я видела мужчин в костюмах и наброшенных поверх халатах.
Матвея вижу сразу. Так больно за него. Как будто это моя собственная боль. Он сильно похудел, торс перевязан белыми бинтами. Возле кровати стойка с капельницей.
Живой. Он живой. И это главное.
Сын открывает глаза. Такого же, как у меня серого цвета.
– Мам... Поль...
Его голос трескается. Полинка кидается к нему, хватает за свободную руку и плачет навзрыд, захлебываясь слезами.
А я прикрываю веки. И остаюсь на месте. Мне нужны эти несколько секунд.
– Полин, перестань плакать. Что ты как маленькая, – слышу я, как Матвей разговаривает с невестой.
Несмотря на слова, в его голосе тоже облегчение."
"В этот раз мне не помогают ни прикрытые веки, ни несколько секунд. Я чувствую, как по щекам заструились предательские слезы. Наверное, я была героически настроена слишком долго, исчерпав все резервы.
Открываю глаза, подхожу к сыну.
– Мам, ты– то хоть не плачь. Живой же. А все остальное заживет.
– Солнц, – рвется из меня против воли всхлип.
Но он прав. От того, что мы затопим его палату слезами, лучше ему не станет.
Ноги отказываются меня держать. И я опускаюсь на стул. Ладонями вытираю щеки.
– Всё, всё. Не буду больше. Как ты?
– Норм.
Я прикладываю свою руку к его щеке.
– Колючий, – говорю, вздыхая, – Взрослый совсем.
Полина встает с пола, с неохотой выпускает его руку.
– Пойду умоюсь, – она скрывается в санузле, расположенном в палате.
