Лейтенант Соколов не задавал лишних вопросов ротному командиру — его подчиненный знал все больше, чем говорил на фронтовой кухне. Весна 1942 года уже уходила в память, а лето жарче обычного, раскаленные брони смотрелись как стальные призраки на фоне безоблачного неба.
Бегом в траншеи, мать вашу!
Соколов поднялся на ноги, но, охнув от острой боли, снова упал на одно колено. Мимо бежали красноармейцы, хватая с земли винтовки и автоматы убитых. Мертвых придется забирать ночью.
– Мать честная! – Логунов взял Соколова за плечо и заглянул ему за спину. – И давно ты так бегаешь? Коля, бинт, быстро!
Алексей сел на землю и посмотрел на свою ногу. Прямо в голенище размером с половину ладони торчал осколок. Только теперь лейтенант почувствовал, что сапог полон крови. Икроножная мышца онемела, поэтому он так долго и не чувствовал боли.
Логунов умело перетянул ему ногу жгутом, чтобы остановить кровь, потом подтолкнул Бочкина, чтобы тот вставал.
Омаев вскочил на ноги, посмотрел в сторону танка Началова:
– Уходите, я за Васютиным.
Соколов не успел остановить его. Логунов поднял лейтенанта, забросил его руку себе на шею и поволок в сторону окопов.
Кажется, ему распороли сапог и оставили сидеть возле палатки санчасти. Сестричка с конопатым исхудалым лицом сделал укол и убежала.
После укола стало немного легче, голова начала яснее соображать. Лейтенант увидел Омаева, бредущего между палатками на берегу. Опершись на плечо пожилого санитара, Соколов направился к танкисту.
– Командир! Товарищ лейтенант! Алексей Иванович!
Бабенко в мятом, не по размеру большом и мешковатом обмундировании торопился к нему, спотыкаясь о растяжки палаток. Подбежав, обхватил Соколова руками и ткнулся в его грудь головой, прижал к себе, как родного сына, и заговорил добрым оттческим голосом, каким разговаривал со всеми членами экипажа:
– Хорошо-то как.
– Все нормально. – Соколов высвободился из объятий инженера. – Все обошлось. Мы им всыпали, Семен Михайлович. Вы-то тут как? Говорят, подводный мост построили?"
"– Да я что.
