Стидесяти трех лет со дня рождения отсутствовал только четыре года. Война с фашизмом - время страха и драмы. Многие люди тогда исчезали навсегда, а Иван Егорыч вернулся цел и невредим — удивительный случай в толпе погибших. В этих страницах расскажут о его приключениях и открытиях, созданных из воспоминаний человека, который пережил нечто особенное....
Варя покраснела под пристальным взглядом Виссариона и, почему-то внутренне протестуя против его заученного тона, небрежно, скороговоркой сказала:
— А, какое это имеет значение?! Зовите, как хотите. Мне абсолютно все равно.
Виссарион не спеша, с большим достоинством пожал Варину руку и пригласил ее присесть в кресло, стоявшее напротив качалки.
— Как, Варенька, ваше самочувствие? Привыкли уже к городским условиям? — усаживаясь на свое прежнее место в качалку, с улыбкой на губах рассматривая Варю, спросил Виссарион.
— Живут и в деревне, — стараясь не смотреть на Виссариона, сказала Варя.
— Да, конечно, живут, но, согласитесь, наш бурный двадцатый век — это век урбанизации, стремительного научно-технического прогресса… Развитие городов, их покоряющее шествие по планете, пожалуй, самая характерная черта нашей эпохи.
— Висса, извини, пожалуйста. Вы беседуйте с Варенькой, а я соберу кое-что закусить и выпить, — сказала Надя, и ее каблучки на этот раз как-то по-особому победоносно прострочили по паркету квартиры.
Минут через десять любопытства ради Надя подскочила к двери кабинета Валерия, прислушалась, о чем говорят Виссарион и Варя.
— Один американский физик, исследуя изначальную сущность ядра… — слышался все тот же четкий, поставленный голос Виссариона. «Что же она-то молчит, Варька? Дурочка, отпугнет будущего профессора своей неотесанностью», — сердясь на сестру, подумала Надя.
А Варя действительно чувствовала себя прескверно. У нее было такое ощущение, что она осиновый чурбак, а перед ней гений.
— Все на столе! Прошу заканчивать вашу милую беседу и пройти в столовую.
«Тебе бы такую милую беседу», — с раздражением подумала Варя и заспешила в свою комнатку, чтобы перевести дух от ученого разговора.
А между прочим, за столом Виссарион раскрылся с новой стороны. Он шутил, рассказывал анекдоты и на удивление аппетитно и ел, и выпивал. Ученость и лоск, которые он напускал на себя, сползли, как шкура со змей весенней порой. Он стал проще и приятнее.
