Автор
Герман осторожно прикасается к себе, но это только разжигает его гнев. Медленные, но упрямые ласки Бергмана стирают все предыдущие репрессии. Аромат сигарет и кофе подчеркивают жесткую чистоту этого заковыристого сюжета.
Похоже, «Ставка на невинность (СИ)» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
О божечки, мне наконец удается нормально вдохнуть, тем более, что слово, я так понимаю, предоставляется мне:
— Стоматолог я, здрасти, — выдыхаю я, стаскивая вязаную теткину шапку с электрическим пощелкиванием и являю миру две куцые и лохматые косицы.
Взгляд, брошенный мельком в зеркало, подтверждает мои догадки: выбившиеся из убогой прически волосы наэлектризовались и стоят дыбом.
Зато брошь из чешского стекла на месте и сверкает, как никогда.
Должна же была я украсить монашеский наряд, выбранный Бергманом.
Эля, разглядев меня в скудном освещении прихожей, приподнимает брови:
— А ты, похоже, небезнадежен.
Давай, Эля, куси его, куси!
— Мумии — это к твоему отцу, у меня другая специализация, — рявкает Бергман.
— Не повезло вам, Яна, с моим дядей, — наигранно сокрушается Эля, сдувая рыжую прядь с лица. — Хотите я вас с нормальным мужчиной познакомлю?
— Эля!
— Что, Эля? Иди выполняй сыновний долг, а мы с Яной попудрим носики и присоединимся.
— Какой еще сыновний долг? Цветы я утром подарил, денег перевел…
— Да иди уже, ба с Олегом доведут друг друга до инфаркта, они уже час упражняются в острословии. Отлепись ты от девушки, — Эля ненавязчиво оттирает от меня Бергмана.
Она, кстати, тоже явно без лифака. Но ей он почему-то нотации не читает! Раз ей можно, то и мне! Я можно сказать влилась в семью, как родная!
— Если она начнет петь, зови на помощь, — фыркает Герман. — Я пришлю Раевского.
Меня, разумеется, сразу тянет спеть, но Эля мне вроде ничего плохого не сделала, поэтому я сдерживаюсь.
Бергман опять сверлит меня подозрительным взглядом, словно ожидая, что я вот-вот выкину какую-то пакость.
С его стороны это настоящее свинство. Если не считать первой встречи, то я веду себя идеально, не то что некоторые.
— Ну и чего ради этот спектакль? — глядя дяде вслед, спрашивает меня Эля.
— Не понимаю, о чем ты, — делаю хорошую мину при плохой игре.
— Я про жуткий причесон, запудренные брови, шапку, из которой вот-вот выпорхнет моль…
— Я… — лихорадочно пытаюсь придумать, что бы такого соврать в оправдание.
— Я лечу зубы в «Тридцать три» у Антона Дмитриевича, и тебя, Яна, я помню очень хорошо. Память у меня фотографическая. Я — фотограф.
— Ты…
— Не выдам я тебя, — со смешком успокаивает меня Эля. — Но хотелось бы знать, на что я подписываюсь. Дядю давно пора щелкнуть по носу, и я чувствую в тебе потенциал. Но ты мне сейчас все выложишь.
