В темном лесу, где любовь тонет в чернилах криминального мира, профессионально мрачный полицейский вынюхивает машины подозреваемые в кражах. Его нетерпение напоминает голодное дыхание ночи, а выдающийся радиоактивный фон делает все более ужасным этот поисковый путь.
Все остальное – мое. Честно заработанное.
– А вам не кажется, что следует платить штраф?
– Я не знал, что это так серьезно, – огрызнулся Родион. – Признаю, виноват, должно быть… но все я вам не отдам.
– Будет больно, – мягко напомнил седой.
– Пускай, – сказал Родион. – Уж лучше сдохнуть…
– Зоя Космодемьянская, вторая серия… – грустно бросил седой. Видимо, это было сигналом – на Родиона навалились все трое. Он даже не успел лягнуть переднего в голень, через три-четыре секунды оказался распяленным в кресле, двое верзил держали его за плечи и лодыжки, так что пошевелиться нельзя было и на миллиметр.
– Итак, где казна? – спросил седой.
– Не отдам… – пропыхтел Родион, тщетно пытаясь не то что вырваться – дернуться по-настоящему.
– Давай, Кирочка.
Кира, подцепив кольцо большим пальцем, откупорила банку, со смаком отпила пару глотков и, улыбаясь Родиону, сказала врастяжку:
– Сейчас, беспределыцик, будет фокус…
Двумя пальцами левой извлекла из нагрудного кармана самую обыкновенную батарейку «Тошиба», металлическую, с двумя клеммами. Все это выглядело столь безобидно, что Родион поневоле скривился и подумал – а не люди ли это Рыжей? Поторопился рассказать про порошок…
– Держите покрепче, господа ассистенты, – распорядилась Кира деловым тоном.
Гибко опустилась на колени, сцапала сильными пальцами Родионово мужское естество, одним движением освободила то, что в таких случаях освобождается, плеснула пепси.
Поднесла батарейку – и чувствительную плоть прошил казавшийся тонким, как волосок, удар тока, совсем слабый, зудящий комариным укусом, но через пару секунд колющее неудобство стало нестерпимым, пылающим, Родион взвыл, выгнулся.
– Где захоронка?
– С-сука… – выдохнул он.
И завопил что есть мочи, не в силах терпеть жгучее неудобство.
– Где захоронка?
– Не скажу, – прохрипел он.
Очередной приступ боли, не походившей на боль, продолжался нескончаемо. И все же он держался – выл, корчился, обливался злыми слезами, хрипел, однако, едва подушечка отодвигалась ото рта, выплевывал страшную матерщину.
