Автор
В древних речах оставалась угроза: каждый поколение потомков одного семьи должен был служить Дьяволу и следовать его злому велению. Благородных отличали по-кошачьи желтые глаза, символизирующие сверхъестественную силу. Кто же, согласно легенде, станет обладателем могущества, превосходящего все известное?...
И он протянул руку. Предводитель вложил в нее руку Хуаниты, а Маноло положил свою пятерню на запястье девочки. Момент передачи был торжественным. Вся толпа цыган запела красивый гимн. Предводитель прочертил над скрещенными руками какой-то знак.
И Ветле, наконец, был свободен. Можно отправляться в путь. Женщины, плача, простились с Хуанитой, а Маноло удалился. Как можно было предположить, он не особенно радовался случившемуся.
Ветле также обнимали и высказывали пожелания успеха и счастья. Им вручили много подарков на дорогу, которые пришлось тащить на себе.
"— Случилось лучшее из всего, что могло произойти, — сказал он серьезно. — Хуанита никогда не была одной из нас. Она принадлежит твоему миру.
Ветле же казалось, что у нее гораздо больше общего с цыганами, во всяком случае по темпераменту. Она настолько интенсивна, что от нее устаешь.
— Она немножко дикарка, — медленно произнес предводитель, — но она успокоится.
У Ветле перехватило дыхание:
— Же… ной?
— Да. Ты поступил прекрасно, взяв на себя такую ответственность.
— Я не знал, что я… буду… Мне же всего только четырнадцать. В этом возрасте еще не знаешь, кем будешь, когда станешь взрослым.
— Все будет хорошо, вот увидишь. У тебя есть все возможности добывать средства к жизни. И если дети появятся на следующий год…
— Дети? Уже на следующий год?
— Так обычно происходит после свадьбы.
Ветле ничего не понимал.
— Но мне ведь всего четырнадцать лет! — повторил он.
— Прекрасный возраст для женитьбы. Ты полностью созрел для производства детей. На это ты и рассчитывал, беря Хуаниту в жены.
В глазах Ветле потемнело, и одновременно его охватило непреодолимое желание расхохотаться. Как же он не понял! Красивая церемония, подумал он. Ни на секунду не представлял он себе, что это было венчание! Пастора не было… Он забыл, что это совершенно иной народ.
Боже, как он из этого выкрутится? Протестовать сейчас он не мог; они все восприняли бы, как жестокое оскорбление. Он вынужден вести себя прилично.
Но это несправедливо! Он же ничего не знал об обычаях и нравах цыган, не знал их языка. Они думали, что он понимал, в чем участвует.
Он же не имел представления. Наивен был и необыкновенно глуп!
Даже и представить себе не мог, что они обвенчают двух четырнадцатилетних!
Желание рассмеяться полностью пропало.
