В темном доме после скандала все чувствуют холод и непонятность. Жара от асфальта лишь придает неуютности, но главное — ужасное чувство чего-то неопределенного впереди. Отпустившиеся ночью огоньки не помогают развеять туманы неведомого будущего.
Сам хозяин покойницкой сидел на шатком трехногом стуле перед тумбочкой, на которой красовались половина селедки и два стакана с коричневатой подозрительной жидкостью. Напротив него, на низенькой табуретке, сидела тетка пенсионного возраста в грязно-сером халате.
— Это я сейчас при морге санитаром состою, а было время, когда я невропатологом работал, всеобщим уважением пользовался! — громогласно вещал подвыпивший Семеныч.
Тут он заметил меня и без особого удивления проговорил:
— А вот и Танюха! А мы тут с Захарьевной о медицине беседуем.
Захарьевна покосилась на меня, на всякий случай придвинула поближе свой стакан и ехидно проговорила:
— И которых сегодня привезли — тоже от нервов?
— Ну, Захарьевна, это уж ты перегибаешь! Тут, понятно, другое дело, несчастный случай. Хотя, если разобраться, может, и оно от нервов. Нервничали люди, через это газ закрутить забыли, потом закурили, опять же от нервов — и бабах! — Семеныч повернулся ко мне и сообщил:
— Привезли тут двоих, мужика и бабу.
— Шестиэтажный дом на Рижском? — машинально переспросила я, почувствовав какое-то смутное беспокойство. — А номер-то какой?
— Номер тридцать второй, где булочная.
— Еще бы не знать… — проговорила я, еще больше насторожившись. — А квартира? Не знаете, какая квартира?
— Седьмая, на четвертом этаже… а что, у тебя там знакомые?
— Знакомые, — механически повторила я, опустившись на узкую койку.
Что же это получается?
Сгорела квартира Сергея, та самая, куда я пришла ночью, поссорившись с мужем и свекровью. Причем пожар случился этой же ночью, может быть, почти сразу после моего ухода. Погибли двое людей, мужчина и женщина.
