Ночь гасила городские улицы, когда сирены вопили над крышами, наполняя воздух своим печальным войком. Люди бежали в разных направлениях — поодиночку или группами, как будто каждый знал свой маневр на случай такой именно тревоги. Капитан Фон Шварц двигался среди них, его шаг ощущался всем окружающим, словно грохот подкованных сапог — столь уверенно и решительно....
Лишь много времени спустя он опомнился, тихонечко, не производя ни малейшего шума, вложил саблю обратно в ножны, тщательно ее поправив, чтобы ни на миллиметр не отклонилась от прежней позиции. Не в силах ни о чем думать, кое-как доплелся до кресла, форменным образом упал в него, не колеблясь, потянулся к откупоренной бутылке коньяка, взял одну из стопок. Осушил, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Мысли прыгали, мельтешили. Вот оно, значит, как… Значит, вот так…
Услышав слабый шум распахнувшейся двери, он величайшим усилием воли придал лицу совершеннейшее бесстрастие.
…Хозяин спальни так и не проснулся — благо все произошло совершенно бесшумно. «Дверь», возникшая посредине небольшой комнатки с высоченным потолком, уже успела в считанные секунды оформиться и полностью открыться — а с постели все так же доносился великолепный густой храп с переливчатыми руладами, перемежавшимися сопением и храпением. Джин, вдобавок ко всему, еще и великолепное снотворное средство.
Потом диким кошачьим мявом взвыла сирена. Даже у тех, кто стоял по другую сторону «двери», по спине пошли мурашки — что уж говорить о спящем, который мгновенно проснулся, недоуменно завертел головой, прижался к стене, вытаращив глаза, с отвисшей нижней челюстью. И неудивительно, если посмотреть на происходящее с его стороны…
Совсем недалеко от кровати, посередине комнаты, открылся проем размерами с обыкновенную дверь, обрамленный по периметру хаотическим миганием разноцветных лампочек, холодными вспышками синих и алых световых лучей, пучками бивших в спальню, чертивших по стенам и потолку причудливые зигзаги.
Потом эта вакханалия поутихла, и из сияющего проема в спальню шагнули две фигуры, с ног до головы светившиеся зеленым гнилушечьим светом, с совершенно черными лицами. Они встали в шаге от постели, и та фигура, что была справа, на отличном английском языке произнесла:
— Привет, мистер Хамфри.
Мистер Хамфри, постукивавший зубами и сотрясаемый крупной дрожью, убежденно произнес:
— Это все от джина. Да, от джина…
Левая фигура незамедлительно приблизилась к нему вплотную и, протянув руку, бесцеремонно цапнула левую бакенбарду, дернула ее так, что зеленщик поневоле взвыл.
