Ночь гасила городские улицы, когда сирены вопили над крышами, наполняя воздух своим печальным войком. Люди бежали в разных направлениях — поодиночку или группами, как будто каждый знал свой маневр на случай такой именно тревоги. Капитан Фон Шварц двигался среди них, его шаг ощущался всем окружающим, словно грохот подкованных сапог — столь уверенно и решительно....
— Господин генерал!!!
— Успокойтесь. Мне отчего-то кажется, что это было бы подлостью, которую не одобрит никто из завороженных. Ну, что же, вы сами вызвались… Не буду препятствовать. Как бы ни обернулось дело, я все равно ничего не буду помнить о вашем к нам визите. А жаль…
Его лицо осветилось какой-то особенно дружелюбной, теплой улыбкой, он вздохнул. «Положительно, мы знакомы, — подумал Савельев… — вернее, мы еще будем знакомы и наверняка подружимся. Я так и не узнал его имени, а вот он мое прекрасно знает, читал предписание, и, коли уж он так держится, быть нам когда-нибудь добрыми сослуживцами и товарищами».
— Одно уточнение, господин поручик…
В углу на столике замигал красный огонек, послышался протяжный мелодичный сигнал. Генерал торопливо поднялся:
— Ну, наконец. Я отлучусь в штаб минут на десять. Ждите здесь.
Дверь за ним тихонько захлопнулась. Савельев просидел в кресле недолго — встал и решительно направился к стене, где на ковре висело разнообразнейшее оружие.
Остановился перед саблей, привлекшей его внимание еще в прошлый раз — но тогда не было возможности ее хорошенько рассмотреть.
Позолоченный эфес с гравировкой «За особые заслуги», на торце рукояти — красный эмалевый крестик, несомненный Владимир. Он в жизни не слыхивал о подобном наградном оружии, однако оно, вне всяких сомнений, таковым и являлось. Он прекрасно знал Георгиевское и Аннинское — значит, в грядущем появится еще и Владимирское, вручаемое не «за храбрость», как прежде, а именно что «за особые заслуги»…"
"Воровато оглянувшись в совершеннейшей тишине, он все же не удержался.
Придерживая правой рукой черные кожаные ножны с бронзовыми начищенными оковками, он привычно вытянул левой клинок: изящно гравированные узоры, вензель Николая II — и, как он ожидал, надпись.
— Бог ты мой! — выдохнул он в несказанном удивлении.
Ошеломление оказалось таким, что он застыл в оцепенении, так и держа обеими руками ножны с саблей, переполненный самыми разнообразными чувствами. Мысли метались, как шальные.
