В войну и послевоенный период - истории героических подвигов, шпионской хитрости и драматичных приключений. Струна времени тянется через секретные операции и беспрецедентные решения, оставляя за собой мощное эмоциональное пятно.
С видом человека, решившего-таки сигануть в холоднющую воду, выпалил:
– Пан капитан, это ж Борута! Вылитый, все сходится, до мелких подробностей…
Борута?! Он-то тут при чем? Ну да, был у аковцев командир отряда по прозвищу Борута, немало кровушки из нас попил прошлой осенью, но здесь он никак не мог оказаться, потому что его в октябре упокоили при ликвидации их последнего в тех местах отряда…
Ружицкий, однако, поморщился чуть ли не страдальчески, словно откусил от целого лимона:
– Томшик, ну что за вздор?
– Но ведь, пан капитан, по описанию – вылитый Борута.
Все так же досадливо морщась, Ружицкий, уже явно начиная злиться, прикрикнул:
– Хватит, Томшик! Вы еще Бабу-ягу приплетите или болотного лешего… Марш в палатку!
Томшик как-никак был не новобранец. Именно такой тон подействовал, как надлежит: он вытянулся, козырнул, четко повернулся через левое плечо и направился к себе в палатку, удивительным образом выражая спиной обиду и разочарование.
– О чем это он? – спросил я.
– Сплошные глупости, – все еще досадливо морщась, сказал Ружицкий. – Нечистая сила, изволите ли видеть. Ох уж мне этот суеверный народец из глуши… Надеюсь, пан капитан, вы в нечистую силу не верите?
– Ни капельки, – сказал я искренне. – Не бывает никакой нечистой силы.
– Вот именно. А он… Хороший оперативник, парень смелый, но эта его поповщина… Если снова заведет свою шарманку, пропесочу, давно собираюсь…
Мы перекинулись еще парой слов, и он ушел в нашу палатку, а я, прихватив автомат Сидорчука, направился в ту, где квартировали они с Томшиком.
В армии стучаться не принято, что в помещении, что в палатке. Поэтому я без церемоний откинул полог и вошел. Сумерки уже подступали, но в углу горела керосиновая лампа, и я успел заметить, как Томшик молниеносным движением спрятал что-то под одеяло, предательски вздыбившееся небольшим характерной формы холмиком.
Сидорчук, повернувшись лицом к брезентовой стенке, негромко похрапывал на своей раскладушке. Судя по пустому стакану, дозу он принял, наверняка не превысив предписанной, – дисциплину знает туго.
