В войну и послевоенный период - истории героических подвигов, шпионской хитрости и драматичных приключений. Струна времени тянется через секретные операции и беспрецедентные решения, оставляя за собой мощное эмоциональное пятно.
Вот и все… Товарищ майор… Я как-то слышал, что у сумасшедших звучит как бы в голове, а тут звук точно шел со стороны, от цветов… Вот и все, наверно…
Ну, что тут сказать? В других обстоятельствах я бы после таких признаний, не колеблясь, тут же отправил бы шифровку Первому: дескать, у радиста что-то не в порядке с головой, требуется срочно замена. Но сейчас, в данных конкретных условиях меня что-то на подобные поступки не тянуло…
– Цветы поют, говоришь… – задумчиво сказал я. – Вот цветы у нас до сих пор не пели… Да не дергайся ты! Цветы, говорю, не пели, а вот случалось кое-что и почище.
– Так что же делать, товарищ майор? – спросил он тоскливо. – Если сегодня ночью опять начнется…
Решение у меня уже было."
"– А ничего особенного делать не будем, – сказал я. – Возьму раскладушку и переночую сегодня у тебя. Инструктаж слушай сразу. Если опять… начнется, не вскидывайся, лежи тихонечко, как мышка, и слушай, будто ты в опере или там в оперетте.
– Так точно… А если ничего не будет?
– То ничего и не будет, – пожал я плечами. – Тогда и будем думать, как жить дальше…
Минут за десять до того, как согласно уставу должен был наступить отбой, я сложил раскладушку, скатал постель. Сказал Ружицкому, что ночевать сегодня буду у радиста – такое, мол, пришло указание, в любую минуту следует ждать чрезвычайно важной радиограммы.
Цветы, как оказалось, ничуть не увяли – ага, она успела подсыпать сахарку и бросить пирамидона. Стали устраиваться спать: Сулин разделся до исподнего, а я почему-то так и прилег поверх одеяла, сняв только сапоги и ослабив ремень. Почему – сам не знаю. Под подушку сунул фонарик, гораздо ближе, под самый подушкин уголок, примостил часы, немецкие, трофейные, для подводников, с покрытыми фосфором делениями и стрелками.
Уснул, как всегда, практически сразу.
А проснулся – рывком. Тут же вытянул часы за ремешок, глянул: после полуночи и минутки не прошло. Чуть скрипнула раскладушка Сулина, судя по изменившемуся дыханию, он проснулся, но указания выполнял четко, молодец – не ворочался, не позвал меня, лежал тихонечко.
Я тоже притаился, как мышь под метлой. Со стороны столика, где стояли обе банки с цветами, раздавалась песня, как Сулин и говорил, негромко, но явственно.
