В войну и послевоенный период - истории героических подвигов, шпионской хитрости и драматичных приключений. Струна времени тянется через секретные операции и беспрецедентные решения, оставляя за собой мощное эмоциональное пятно.
Девушка пела на польском, весело так, игриво, задорно:
Помнишь, в Кельцах жили?В лесочке шли вдвоем?Помнишь, как кружилистрекозы над ручьем?Что характерно, песенку эту я прекрасно знал – Томшик ее как-то пел, еще до появления Сулина, так что у нас в лагере Сулин ее слышать никак не мог. Пел только раз – на Ружицкого она наводила тоску, сам он ничего не запрещал, но Томшик мигом сообразил, что к чему, и больше ее не пел. Потому что она только поначалу веселая – парень с девушкой поют на два голоса, вспоминают весело прошлое лето, романтические свои прогулки, поцелуи и все такое прочее.
Кончилась песенка, мужской и женский голоса смолкли.
Достал я бесшумно фонарик, посветил в сторону цветов – и все моментально смолкло. Цветы как цветы, какими были, такими и остались, не шелохнутся, стоят смирнехонько, как и полагается давно срезанным цветам при полном отсутствии малейшего ветерка…
Послышался, честное слово, радостный голос Сулина:
– Слышали, товарищ майор?
– А то, – сказал я.
Выключил фонарик, тихонько прилег, как вновь весело запели на два голоса:
– Ай лав ю, прости мне это, ай лав ю!
– Не дури…
– Дай твою я сигарету докурю?
– Докури…
– Я сверну ее из писем, из твоих…
– Дать огня?
– Словно листья, вспыхнут письма для двоих…
– Для меня…
Вот эта песенка была незнакомая.
– Оборачиваюсь. Нету. Пустота.
– И пускай…
– Тай, как тает сигарета возле рта…
– Сам ты тай!
– Что ж, растаю в дымке лета и спою…
– Нет, я спою: ай лав ю, прости мне это, ай лав ю…
– Энд ай лав ю[5].
И вот чем дальше я слушал, тем больше мне ее голос стал казаться похожим на Катькин. Очень похожим. Когда это стало непереносимым, я включил фонарик, и песня оборвалась.
