В войну и послевоенный период - истории героических подвигов, шпионской хитрости и драматичных приключений. Струна времени тянется через секретные операции и беспрецедентные решения, оставляя за собой мощное эмоциональное пятно.
С некоторыми такое случалось, что греха таить – и втык они потом получали добрый…
Я напился. Точнее и честнее говоря, надрался в хлам, что со мной крайне редко случалось. Но тогда просто необходимо было полностью выпасть из ясного сознания…
Как в воду смотрел: продрав глаза назавтра, обнаружил, что я и точно на каком-то этапе лез к личному оружию: пустую кобуру на старательно повешенном на стул ремне с портупеей я, вернувшись от Витьки, тщательно застегнул, но наутро она оказалась расстегнутой, хотя совершенно не помню, когда это я успел…
В общем, потихонечку надирался и, что опять-таки случилось в первый и последний раз в жизни, пел сам себе песни, стараясь особенно не орать. Отчего-то главным образом польские, слышанные от Томшика: и про стрекоз над ручьем, и ту, про самокрутки из писем, с английскими словечками. Два раза подряд выдал и слышанную от Томшика же неведомо кем сочиненную «песенку о проваленной явке», стараясь, как он тогда, выводить на мотив танго:
Смерть не просит прощенья…Есть всего две мишени,Только две есть мишени,мы с тобой, ты и я…В черта, в душу и в Бога,ну зачем их так много?И сверкают штыков острия…Страха нет, как ни странно,но обидно так рано,свежим утречком раннимуходить по путям небытия…При Ружицком он ее никогда не пел, чтобы не бередить капитану душу. Говорили, что жена Ружицкого так и погибла, отстреливалась с двумя другими членами группы на проваленной провокатором явке, но немцев было слишком много, хотя живыми они, правда, никого не взяли.
А потом припомнил и ту, местную:
Гей! у Мазуры та натура:мертвый встанет, плясать станет!В какой-то момент меня бросило-таки на койку – но не отключило, как я надеялся. Словно бы чуть протрезвел, несмотря на количество к тому времени выпитого. И мерещилась мне в алкогольном полусне всякая чушь. То появлялась Катя, в той же распоясанной гимнастерке, с косой на плече, ничуть не унылая, присаживалась на край койки и заботливо так, ласково просила за нее не беспокоиться и не мотать себе нервы, мол, у нее все хорошо – и перстень этот чертов у нее на руке посверкивал… То объявлялся Борута, вставал возле меня и душевно просил не считать его такой уж сволочью, он, мол, берет только тех, у кого сердце пусто, свободно от любви и полно тоски, так что с ним ей будет только лучше… Исчезали, потом возвращались, снова твердили о том же, пусть и не слово в слово, спели мне даже на два голоса:
– Ай лав ю, прости мне это, ай лав ю!– Не дури…– Дай, твою я сигарету докурю.
